– Вместе с девственностью я отдала ему свое сердце, Антонио.
– Которое он обязательно разобьет, попомни мои слова! Ты стала для него вызовом, поманила новизной, как сдобный фруктовый хлебец – богача, объевшегося кремовыми пирожными!
– Большое тебе спасибо! – ответила она, уязвленная этим потоком оскорблений.
– Ты должна была стать моей женой!
– Тогда не надо было толкать меня в объятия другого мужчины!
Он изо всей силы ударил кулаком по столу.
– Ты должна мне за это, Маргарита! По крайней мере, обязана возместить мой позор и толки соседей, которые из-за тебя теперь показывают на меня пальцем. Благодаря твоему распутству я должен буду терпеть насмешки не один месяц!
Она резко развернулась, не веря своим ушам.
– Ты требуешь денег?
– Да, я считаю, что ты мне должна!
Она знала Антонио почти столько же, сколько помнила себя, и только сейчас поняла, что этот беззаботный красавчик, воплощенная самоуверенность, был для нее совершенно чужим человеком.
– Ты совсем не похож на своего брата.
– Я всегда считал это достоинством, – огрызнулся он. – Донато позволяет твоей сестрице водить себя за нос, дурачок! Он всю жизнь будет чистить свои конюшни!
– Убирайся, Антонио!
Это сказал Донато высоким срывающимся голосом. Он стоял на нижних ступенях лестницы вместе с Легацией и Франческо, собравшимися печь свежий хлеб. Все трое слышали каждое слово отвратительного спора.
– И не подумаю, пока не получу то, за чем пришел. – Единственное, что ты получишь, – это хорошую взбучку! – пообещал Донато и бросился на младшего брата.
– Я так долго мучилась, сомневаясь в том, что поступаю правильно, – выпалила Маргарита. – Я рада, что ты сегодня открыл мне глаза.
– Тебе это не сойдет с рук, Маргарита Лути! Я не позволю тебе меня позорить! – выкрикивал Антонио, пока Донато тащил его за шиворот к двери. – Это я вам всем обещаю!
В тот же вечер кардинал Биббиена стоял перед племянницей и в изнеможении закатывал глаза, пока она тихо плакала, спрятав лицо в ладони. Его преосвященству были чужды нежные чувства, но Марию, которая жила с ним в Риме с девятилетнего возраста, он жалел. Его брат с супругой, предпочитавшие Вечному городу фамильное гнездо, величественное палаццо Довицио в Биббиене, считали, что наилучшая партия для их наивной дочери сыщется поближе к средоточию власти.
Сначала опекунство было для Бернардо обузой, но со временем, незаметно для себя, он обрел в Марии дочь, которой никогда не имел. Для нее же он стал заботливым советчиком и заступником, которого она не смогла найти в своем отце.
Мария редко видела родителей и во всем привыкла полагаться на дядю, который стремился ее защищать и желал устроить ее будущее. Изначально он задумал обручение с Рафаэлем, дабы прославить собственное имя, но, когда Мария увлеклась не на шутку, стал добиваться брака уже из отеческих побуждений.
Открывшаяся неприглядная правда задела его тем, что расстроила племянницу.
Она плакала, а кардинал смотрел на картину «Молитва святого Иеронима», которую подарил Марии, дабы украсить покои, отведенные ей на вилле его преосвященства на облюбованной знатью Виа деи Леутари. Кардинал сложил руки на груди.
– Если ты уже выплакалась, дорогая, осуши свои слезы и решай, что мы будем делать.
Биббиена приехал на фамильную виллу, где в довольстве и блеске жила Мария, из Ватикана в сопровождении папских стражников верхом на своем гнедом жеребце, покрытом богатой попоной под изукрашенными дорогими каменьями седлом. Колючий зимний ветер норовил забраться под накидку и рясу, когда он переправлялся через Тибр.
Он нашел племянницу в большой зале, где в гнездах бесчисленных ниш прятались бесценные древние вазы, а стены покрывали росписи на религиозные сюжеты. Это была ее приемная, преддверие спальни. Мария сидела перед огромным камином, в котором ревел огонь на подушечке из темно-голубого шелка. Она показалась ему безжизненной и обмякшей, как брошенная капризным дитятей тряпичная кукла, и кардинал почувствовал что ему изменяет терпение. Эти горькие слезы уже выводили его из себя. Более того, они терзали его сердце.
– А что еще нам остается, кроме как признать свое поражение?
– Признать поражение? – вскричал он, и его пронзительный голос заметался в гулких пустотах ниш. – Перед дочерью булочника? Пресвятой Боже, дитя мое! Такие слова недостойны женщины из рода Биббиена! Даже не думай сдаваться!
– А что мне еще делать? Думать о будущем, в котором не будет Рафаэля?
Он опустился рядом с ней на колени, взял ее за руки и слегка встряхнул. Его преосвященство ненавидел себя за эту несчастную привязанность, которая делала его слабым, размягчала сердце. Кардинал не желал быть уязвимым.
Заговорив снова, он постарался сдержать свой гнев и не кричать.
– Ты должна настоять на выполнении данного тебе слова. Речь идет о твоей чести, Мария, о добром имени твоей семьи. Если столь известная персона, как Рафаэль, расторгнет помолвку, мы не сможем подыскать тебе другую достойную партию!
По ее бесцветным щекам покатились слезы беспомощности.
– Разве ты не можешь пойти к Его Святейшеству и попросить за меня?