– Мне следовало догадаться, что я встречу вас здесь, синьор Санти.
– То же самое я должен сказать и о вас, синьор Буонарроти.
Микеланджело осторожно усмехнулся в ответ на эти слова. Его уставшие глаза смотрели внимательно и настороженно.
– Ты всегда был самым шустрым, да, Рафаэлло мио? Жизнь и работа для тебя сплошная игра.
– Жизнь, пожалуй, но ты, как никто другой, должен знать, сколь серьезно я отношусь к своим заказам.
– Этим мы так отличаемся друг от друга, Рафаэль. Мною движет любовь к работе, а тобой – любовь к заказам.
– Нет, не только этим, – сердито парировал Рафаэль. – Я, например, никогда бы не покинул Рим только лишь из-за смены власти. Этот поступок явно подсказан не любовью к работе!
Микеланджело опустил глаза.
– Ну что ж, Рафаэль, я лишь могу сказать, что мы с тобой совершенно разные люди. Это очевидно.
Глядя на стоящего перед ним постаревшего художника, чуть ссутулившегося, с длинными руками, которые стали еще более жилистыми и рельефными из-за проступивших вен, Рафаэль почувствовал неожиданный прилив жалости. Этот человек обладал великим даром от Бога, какой достался и ему самому. И немного найдется таких, кто говорит на одном языке с ними, разделяет их страсть и разочарования творчества. Как же случилось, что они стали непримиримыми соперниками?
– Ты останешься в Риме? – услышал Рафаэль собственный вопрос.
– Я прибыл в этот город исключительно ради того, чтобы лично просить Его Святейшество о выделении денег для надгробного памятника Папы Юлия.
– Ты все еще не отказался от своих намерений? – удивился Рафаэль. Какими бы тесными ни были отношения Микеланджело с почившим понтификом, донимать черствого преемника покойного предложениями обессмертить имя Юлия II, по меньшей мере, неразумно.
– Нет, и эта миссия останется главной целью моей жизни, – убежденно заявил Микеланджело. – Пока я не воздвигну памятник Папе, подобного которому нет и никогда не было.
Рафаэль пожал плечами в тиши огромной пустой залы, где их окружали только неподвижные фигуры стражников. Он не поверил. Вернее, не совсем поверил. Уже давно ходили слухи, что терпение понтифика иссякло и он затеял поиски молодых талантливых художников для выполнения собственного великого замысла, чтобы оставить в веках заметный след, свое наследие.
– Тогда желаю тебе удачи, – произнес Рафаэль и низко опустил голову.
– А я – тебе, Рафаэлло мио. Если ты перестанешь быть своим злейшим врагом, то по праву займешь почетное место в истории. Ты сам всегда мешал исполнению собственных замыслов.
– Да, и не только своих, судя по всему.
– Согласен. Если у меня появится хоть малейшая возможность превзойти тебя в глазах Его Святейшества и вернуть себе львиную долю папских заказов, то я сделаю это не задумываясь, так что берегись!
Микеланджело намекал, что прибегнет к помощи своего беспринципного подопечного, Себастьяно Лучиани. При звуках этого имени у Рафаэля шевелились волосы на загривке. Себастьяно, молодой художник, завидовал Рафаэлю почти с той же страстью, что и его учитель. Он был, определенно, не обделен талантом, но неуемные амбиции мешали ему стать настоящим мастером.
Их как-то пытались стравить друг с другом на огромной вилле состоятельного банкира, близкого друга понтифика и одного из крупнейших жертвователей в казну Ватикана, Агостино Киджи. Когда Рафаэль получил заказ украсить гостиную, выходящую окнами на Тибр, фреской с изображением морской нимфы Галатеи, именно Себастьяно Лучиани поручили роспись соседней стены. Как только работа была выполнена, Киджи отказался т услуг Себастьяно и доверил Рафаэлю росписи всего дворца и двух семейных часовен, положив начало открытой войне между живописцами.
– Спасибо за предупреждение, – сказал Рафаэль.
Соперники кивнули друг другу, как будто вели самую обычную светскую беседу, и Микеланджело удалился. Только на этот раз у Рафаэля появилось плохое предчувствие. Возможно, критики его не далеки от истины, думал он, направляясь в покои Папы. И может статься, что ему, как и предсказывал Микеланджело, некого будет винить, кроме себя, за крушение своей карьеры.
– Ваше Святейшество. – Рафаэль преклонил колени и поцеловал кольцо на пухлом пальце Папы из рода Медичи, который восседал на помосте, убранном тяжелой красной тканью, – сутана из белой парчи, белая шапочка пилеолус на лысеющей голове сдвинута к затылку, на плечи накинута алая бархатная пелерина, отороченная мехом горностая. Понтифика окружали кардиналы в мантиях, епископы, секретари и эмиссары. Его Святейшество собирал их вокруг себя в интересах безопасности и в качестве советников. Комнату наполняли звуки лютни, струны которой перебирал юноша в рясе, сидящий недалеко от понтифика. Позади лютниста стоял другой юнец с серебряным подносом, заполненным марципанами, пирожными с кедровыми орешками и сахарной пудрой, восточными засахаренными фруктами и другими деликатесами, украшенными пышными облачками взбитых сливок.
