Так он и поступил. Рафаэль сощурился на последний бледный луч света, прорвавшийся сквозь тяжелую тучу, и почувствовал, что у него в глазах стоят слезы. Родители оставили его слишком рано. Ни одному из них не удалось снискать успеха, который выпал на его долю, и ни один из них не видел картин, которые принесли ему такую славу. Скромный малый из Урбино написал «Обручение Пресвятой Девы со святым Иосифом», теперь хранящееся в Милане, и портрет папы Юлия – понтифик на нем как живой, люди, впервые увидевшие его, не могут сдержать возгласов удивления. Он создал собственную версию «Оплакивания Христа», после Микеланджело, для церкви в Колонне. На исполнение завета отца ушли последние двадцать лет его жизни. Только теперь, когда ему исполнился тридцать один год и пришла настоящая слава, успех и богатство, о которых он даже не мечтал, Рафаэль понял, какой пустой стала его жизнь.
Трастевере, густонаселенное скопище домов и лавчонок, между рекой и заросшим склоном холма Джанниколо, населял бедный рабочий люд. В Риме настоящая пропасть разделяла бедняков и богачей вроде синьора Киджи, который столь успешно набивал золотыми флоринами сундуки понтифика, что тот мог позволить себе скупать предметы искусства. Однако Рафаэлю нравился бедняцкий квартал за дикую энергию, которая била здесь ключом. Вопреки совету кардинала Биббиены он устроил себе мастерскую именно тут.
Сейчас он шел к Ватикану самым длинным путем, по Виа Джаниколо. Он миновал маленькую и аккуратную Пьяцца Сан-Пьетро, зажатую между облупившимися фасадами зданий, с которых потихоньку отваливалась отсыревшая штукатурка. Здесь не было зелени – ни травы, ни деревьев. Только всевозможные оттенки оранжевого, светло-коричневого, корицы и золота. В сырой теснине между выцветших стен над булыжной мостовой разносилось эхо голосов и воркование голубей, устроившихся на крышах.
Женщины высовывались из окон, чтобы развесить белье, и улица полнилась ритмичными отголосками их безобидной, уютной болтовни. На первых этажах строений размещались мастерские: скобяная, ткаческая, а через несколько дверей – по изготовлению музыкальных инструментов. Сами ремесленники обитали в скромных каморках над мастерскими. Рафаэль прошел по замусоренной улочке мимо двух тощих собак, что принюхивались к валявшемуся на мостовой пьяному. Груды мусора источали ужасающее зловоние.
Мимо проехала повозка, запряженная двумя лошадьми. На ней стояли корзины с оливками. Колеса громко стучали по булыжнику. Но Рафаэль ничего не замечал. Ему необходимо было отрешиться от всего, чтобы справиться с нахлынувшей усталостью и унынием. Мастеру недоставало прежней работы, которая заряжала его юношеским воодушевлением. Мадонн. Флорентийских портретов. Большеглазых мальчиков, пухлощеких младенцев, румяных как яблоки. Старух, чьи лица изрыты морщинами. Образов всех тех, кто что-то значил для этого мира.
Первые капли дождя упали на мостовую, предупреждая о надвигающемся ливне. Рафаэль сомкнул холодные руки и закрыл глаза. Перед ним снова появились образы родителей, отчий дом в Урбино, знакомые места. Он слышал детский смех, но не чувствовал радости. Его жизнь стала слишком унылой, в ней больше не было места веселью. Работа не оставляла времени на развлечения.
Джованни был прав: девушка, которую ему показали сегодня, вполне могла бы подойти. Правильные черты лица, теплые темные глаза. Признаться, он и сам не знал, что мешало ему мысленно дополнить, исправить образ натурщицы. Наверное, его требования невозможны, неисполнимы. Новая Мадонна, которую он должен нарисовать, не самый важный из нынешних заказов, затягивая его выполнение, он сам придает работе излишнюю значимость. Непозволительная роскошь для человека, с которым соперничают все художники Рима и Флоренции. Он не может разочаровать Папу.
– Господи, дай мне сил сделать все намеченное, – тихо произнес он.
Рафаэль шел под меркнущим небом к папскому дворцу, где его ученики трудились над потолочной росписью «Моисей перед неопалимой купиной». Рафаэль уже был там утром, чтобы поправить окончательный вариант наброска, изображавшего святого Петра. Ученики должны были заниматься им весь остаток дня. Рафаэль полностью доверял Джованни и Джанфранческо Пенни, но звание мастера и учителя не давало ему забыть о собственной ответственности и репутации.
Пошел легкий дождь, а Рафаэль все шагал, удаляясь от Порта Сеттимиана – ворот, служивших своеобразным входом в Трастевере, прочь от паутины узеньких улочек. Он не хотел выходить на прямую и опрятную Виа делла Лунгаретта, стараясь подметить как можно больше идиллических картин почти деревенского быта едва ли не в самом центре города, на лесистом холме Джаниколо. Рафаэль ускорил шаг и направился к зеленому склону и тенистой арке, образованной кронами высоких платанов. Это был не самый короткий путь к Ватикану, но самый спокойный и приятный.
