Девушка с нетерпением предвкушала, как пойдет на выставку вместе с Рэндольфом. Однако она не переставала размышлять о вчерашнем визите к Джеральдине Адэр. Из-за этого разговора отец стал казаться ей еще более чужим, хотя актрисе она поверила. А еще она была уверена в том, что от других любовниц отца большего она не добьется. Ночью ей снова приснился кошмар, и она проснулась, задыхаясь. В панике она пыталась нащупать бумажный пакет на ночном столике и думала, что задохнется, прежде чем нашла и поднесла его к лицу.
«А это еще что такое?» – Виктория с удивлением остановилась и невольно улыбнулась. Перед одним из двух фонтанов стоял маленький мальчик, державший в руках удочку; его отчитывал полицейский. Судя по всему, мальчик пытался ловить рыбу в фонтане. Девушка поспешно вынула из сумочки «Кодак» и сделала несколько снимков. «Сцена из повседневной жизни Лондона, мистеру Паркеру наверняка понравится», – весело рассуждала девушка.
– Виктория… – рядом с ней вдруг вырос Рэндольф. – Я увидел вас с лестницы. Что вы фотографировали? – Тут он тоже увидел малыша, который, понурившись, вытирал слезы с глаз, а затем полисмена.
– Нужно спасти мальчика. Как вы считаете? – поинтересовался он.
– Совершенно согласна с вами.
Они вместе подошли к полисмену и злоумышленнику.
– Констебль, я уверен, что наш друг просто хотел поиграть, – спокойно произнес Рэндольф.
– Возможно, сэр. Но ловить рыбу в фонтане – это нарушение общественного порядка, – проворчал полисмен.
– Я хотел испробовать удочку, – всхлипнул малыш.
– Никто ведь не пострадал, констебль. Все мы когда-то были детьми. – Рэндольф вынул из кошелька пару монет. – Купи себе конфет, – сказал он, обращаясь к мальчику и вложив ему в руку пенни. – Надеюсь, вы не расцените как взятку, если я предложу купить вам пива, – и он протянул полисмену несколько купюр.
– Нет, сэр, благодарю!
Полицейский отдал честь. Мальчик робко улыбнулся Виктории и Рэнольфу и бросился наутек, радуясь, что дешево отделался.
– Это было очень мило с вашей стороны, – сказала Виктория Рэндольфу, когда они поднимались в Национальную галерею.
– Как я уже сказал полисмену, все мы когда-то были детьми, – и молодой человек пожал плечами.
«А я и не предполагала, что Рэндольф может вступиться за маленького несчастного мальчика. Как мило с его стороны!»
Виктория снова пребывала в превосходном расположении духа, и ей не терпелось посмотреть выставку.
Картины Тёрнера[6] казались Виктории воплощением ярких красок, света и тьмы. Прежде она видела его работы лишь на черно-белых фотографиях. В цвете она прежде видела только картины, постоянно находившиеся в экспозиции Национальной галереи и представленные на выставках. То, что рядом был Рэндольф, усиливало впечатление.
Особенно Виктории нравились виды Лондона, Темза на восходе солнца, или на закате, или в тумане, картины, на которых расплывались контуры города и реки. Больше всего ей понравилась картина под названием «Надвигающаяся буря на море», где невозможно было разобрать, где заканчивается море и начинается небо.
– Мне показалось, что вы где-то совсем далеко, – наконец с улыбкой произнес Рэндольф, когда они вернулись в холл и направились к выходу. – Я даже боялся заговорить с вами, не хотелось мешать. Кстати, вы осознаете, что мы провели на выставке три часа?
– Надеюсь, вы не скучали со мной? – испугалась Виктория.
– Совершенно не скучал… Я был рад видеть вас такой взволнованной и счастливой. Хотя, на мой взгляд, у Тёрнера слишком много романтики и импрессионизма.
– Однако же Данте Габриэль Россетти вам нравится, – решила поддразнить его Виктория. – Его картины я назвала бы очень романтичными.
– Можете снова повторить «напыщенными», как сказали когда-то, – голос Рэндольфа прозвучал весело. – Россетти рисует предметы. Нет, просто он, Гейнсборо и даже Констебль ближе мне, чем Тёрнер.
Они вышли из музея и стояли на самом верху широкой лестницы. С Трафальгар-сквер взмыла вверх большая стая голубей. Их крылья, сверкавшие на солнце, словно серебро, напомнили Виктории монеты, подброшенные вверх гигантской рукой.
«Как бы мне хотелось нарисовать это мерцание», – невольно подумала она и снова обернулась к Рэндольфу.
– Поздние работы Констебля тоже выполнены в стиле импрессионизма, – заметила она.
– Правда? Я не замечал. Что ж, нельзя сказать, что искусство – мой конек, вынужден признать это. Политика интересует меня гораздо больше.
– Джереми Райдер сказал, что, не будь вы пэром, наверняка подали бы свою кандидатуру в нижнюю палату. – Виктория с любопытством покосилась на Рэндольфа.
– Райдер, ах да… Неплохой журналист, однако более склонен к либеральной, нежели консервативной партии.
– В отношении Эммелин Панкхёрст и суфражисток он, полагаю, скорее консерватор, нежели либерал, – рассмеялась Виктория. Они уже спускались по лестнице. Она вдруг осознала, что взяла Рэндольфа под руку, словно это было само собой разумеющимся. Устыдившись, она хотела убрать ее, но Рэндольф наклонился к ней и прошептал:
– Не делайте этого…
– О… – Виктория снова покраснела.
