Капитану тоже повезло. Закирзянов его не нашел. Военная прокуратура дело возбудить отказалась за отсутствием заявителя. Служебная проверка кончилась ничем. Три сводных отряда региональной милиции, дислоцированные в окрестных районах, в этот день в полном составе были задействованы в спецоперации за полсотни километров от райцентра. А представитель военной прокуратуры, которого Закирзянов неделю спустя отловил после оперативного совещания, глядя Марселю в кадык, заявил, что при имеющейся доказательной базе можно всерьез рассматривать только две версии. Первая: старший лейтенант Галеев стал жертвой переодетых боевиков, пытавшихся организовать очередную провокацию. Вторая: нападение на зеленодольского милиционера стало итогом конфликта внутри подразделения и было инсценировано татарскими коллегами старлея. А что вы так смотрите, были, были такие случаи, сказал прокурор и попытался уйти. Отпустите-ка рукав, мне потом самому форму стирать придется.
А меня завтра в спину грохнут, ты тоже убийц не найдешь? – спросил Закирзянов. Да кому вы нужны на хер, грохать вас. Чехи вас на руках носят, а нашим пачкаться неохота, сказал прокурор. Руки убери, мститель.
Колонну, которую охраняли казанцы, обстреляли два дня спустя. Обошлось без жертв – может, потому, что невидимые нападавшие сосредоточились на двух машинах сопровождения, в которой ехали татарстанские милиционеры – а те вдруг оказались настороже и кинжальным огнем высекли кустарник, из которого велся обстрел. Только Сереге Иванькову из Бугульмы, носившему понятную кличку Неяпончик, пулей оцарапало ногу выше колена. В тот же вечер в гости нагрянули красноярские коллеги – с двумя бутылками сорокапятиградусной сибирской и шматом сала. Встретили их спокойно и тихо, не озадачивая, как обычных гостей, дикими розыгрышами или специально заготовленными для таких случаев жеманными беседами типа «Кто взял мою помаду и вазелин, противные?» Коллеги посидели в учительской – единственной приспособленной для обедов комнате раздолбанной школы, в которой была устроена казарма, выпили сначала сибирскую, потом еще две бутылки «Тысячелетней Казани». Сибиряки пожаловались, что вот у них тоже двоих сегодня зацепило, и тоже легко, добили водку и сало, отказались от коробки чак-чака5 («Спасибо, мы это не едим») и, пожелав удачи в следующий раз, вразвалочку удалились.
– Марса, на разводе про красноярцев говорили чего? Были у них огневые сегодня? – спросил Серега.
– А ты как думаешь? – осведомился Марсель.
– И что нам теперь делать? – помолчав, задумчиво сказал Неяпончик.
«Не знаю. Не знаю, что делать», голосом Жеглова хотел рявкнуть Закирзянов, но не стал – тошно было. Делать ничего не пришлось: на следующий день майор, земляк Неяпончика, возглавлявший гребенской отряд, зачитал приказ и. о. министра о досрочном возвращении в связи с оперативной необходимостью и спросил «Вопросы есть?» Вопросов ни у кого не было: бойцы молча смотрели в пол и на облезлые стены актового зала, и только совсем зеленый сержант Аристархов вздохнул с тоскливым облегчением.
Вопреки обыкновению, в обратный путь отправились не на поезде, а на специально прибывшем самолете авиакомпании «Татарстан». Его распоряжением майора тут же взяли под усиленный караул, который сутки напролет не снимал рук с автоматов, не обращая внимания на веселые шутки штатной охраны аэропорта. Улетели благополучно – правда, впервые за последние годы татар никто не провожал.
Вернувшись домой, Закирзянов ночь не спал, сидел, курил на стылой лестничной площадке, пока Гульназ не всполошилась и не загнала его на кухню – пустую в этот час, так что никто из соседей орать не стал. Марсель сказал, что подаст рапорт. Гульназ спросила: «А очередь?» В очереди на квартиру по УВД они были шестыми. Шестыми они были уже пятый год. Зато второй год им полагалась уже не однокомнатная, а двухкомнатная – потому что Галим родился. «Очередь, – помолчав, сказал Марсель. – С одиночных на очередь. Всю жизнь стоим, и до смерти стоять будем. Стоять насмерть, блин. Так, Гуль, да? Может, не шестыми, а четвертыми. А еще парочку родим, нас на трехкомнатную поставят. И еще пять метров в соседнем блоке дадут».
Гульназ некоторое время невидяще смотрела на свое мутное отражение в жирном оконном стекле (окна в общаге мыли в ноябре, когда ждали московское начальство ко Дню милиции, да так и не дождались). Потом сказала:
– Марсель, делай, как считаешь нужным. Только где мы жить будем?
Комбат тоже об этом спросил. Сначала, конечно, орал, заставляя трепетать торчавшее в углу знамя сводного полка, потом сворачивал могучий кукиш и грозил, что вот чего ты теперь получишь, а не боевые, потом предполагал, что когда очко на минус уходит – это, на самом деле, не лечится. Потом спросил. Марсель пожал плечами и сказал:
– Найду.
