Утром батальон построился на плацу. На каждом — скатка, к ремням приторочены гранаты и котелки, из-за голенищ и обмоток торчат луженые и деревянные ложки, за плечами болтаются замызганные солдатские мешки, а у кого и посконная торба на веревочках. Солдатский скарб известный: обмылок, иголка с ниткой, запасные портянки да жменя рубленого самосада.
Строятся взводы и роты. Грузят на повозки тощие солдатские одеяла и набитые сеном подушки, снаряжают походную кухню.
Соловей, чисто выбритый, загоревший, подтянутый, переходит от роты к роте, торопит бойцов, но не суетится. Вылинявшая армейская фуражка немного тесновата ему и поэтому сползает на затылок, открывая светлую полоску на лбу, френч с большими карманами слегка великоват и коробится под ремнями.
— Батальон, на-пра-во! — командует Соловей.
Все повернулись, только один как стоял, так и стоит. Бойцы толкают его, шепчут: «Направо, тетеря». А он ни с места — стоит столбом и только моргает белыми, как у поросенка, ресницами.
Соловей медленно подошел к нему:
— Товарищ Парчук, видать, команду не расслышал.
Подбежали ротный и взводный. Ротный закричал:
— Красноармеец Парчук, направо!
— Не кричите, — остановил его комбат.
Наконец Парчук отозвался:
— Не могу направо, товарищ комбат, так как есть разутый.
Он поднял ногу в разбитом вдрызг ботинке. Из-под запыленной, оторванной головки выглянули грязные голые пальцы.
— Вот, небо говорит — обутый, а земля — босый.
Стоявшие рядом бойцы засмеялись, улыбнулся и Соловей.
— С голыми пятками только драпают, а мы ведь наступать едем.
— Именно наступать. Снимай опорки!
Парчук стал на колени и начал распутывать веревочные шнурки.
Нагнулся и комбат. Он ловко стащил сапоги и подал Парчуку:
— Обувай и не задерживай батальон. Портянки хорошо завертывай, чтобы мозоли не набил. И шагом марш!
Красноармейцы сначала искоса поглядывали, а потом без команды повернулись и загалдели:
— Живодер, средь бела дня командира разул!
— Товарищ командир, я ведь не того. Мне ваши не надо. Нехай каптенармус расстарается.
— Обувай, обувай и топай.
Соловей стоял босой на теплом булыжнике. Парчук не знал, что делать. Он хлопал белесыми ресницами и молчал.
— Быстрее, быстрее! — поторапливал командир.
— Такой и отца родного разует, — возмущались красноармейцы. — Душу черту заложит, гад печеный.
Парчук еще пробовал отнекиваться и оправдываться, но сапоги все же обул, а свои опорки привязал к скатке. Батальон тронулся со двора на станцию.
— Запевалы, на середину! — скомандовал Соловей.
Заколыхались штыки, сотни голосов подхватили:
Песня звучала как присяга. Выпрямлялись спины бойцов, далеко-далеко глядели глаза.
А спереди и с боков, вплоть до самого вокзала, бежали те самые замурзанные хлопчики, что всегда встречали и провожали красноармейские части.
Над житом, над придорожным ракитником клубилась густая пыль. Солнце затянуло тонкое белесое марево. Привяли травы, склонились ромашки и колокольчики, шелестело былье под ногами. В пыльном облаке мерцали штыки, раздавался глухой и мерный шаг солдатской колонны.
Только что бойцы оставили тревожно притихший Минск. Казалось, люди поблекли, сжались в ожидании неотвратимого страшного нашествия. Они молча укладывали узлы на балагольские длинные дроги, спешили, куда-то ехали, а сами толком не знали куда.
Красноармейцы шли навстречу белопольской армии, чтобы преградить ей дорогу, задержать, не пустить дальше. К бобруйским батальонам присоединился борисовский, два новогрудских и минский стрелковый полк. Пополненные, шли они на Прилуки. Приближаясь к селу, пропотевшие, запыленные бойцы подтягивались и запевали песню. Выходили к воротам пожилые крестьянки; выбегали с выгоревшими, как солома, головками хлопчики; уцепившись за мамкины подолы, украдкой поглядывали на шагающее войско девочки.
Привалы устраивали у колодцев. Скрипел колодезный журавль, бренчали котелки и булькали фляжки. К бойцам подходили молодухи, расспрашивали: «Часом, не встречали где моего?» Называли имена и фамилии. Ротные острословы начинали зубоскалить:
— А мы разве чужие? Выбирай любого!
— Только моргни, целый взвод прибежит.
Молодухи стыдливо отворачивались и отмахивались от охальников. Те, что побойчее, огрызались:
— Чего доброго, а кобелей хватает, а этим голопузым батька нужен.
Старые женщины прижимали к груди большие натруженные руки, качали головами:
— Когда же это люди навоюются?
— Колотят, колотят друг друга.
— А, боже милостивый, неужто снова панов пустите? — И выносили кто жбан холодного молока, кто кварту березового сока, кто теплых блинцов.
С середины улицы неслась команда: «Стройся!» Над заборами подымалась пыль, вырастал частокол штыков и колыхался то влево, то вправо.
Сзади гремели двуколки со снаряжением, гулко погромыхивали пароконные фуры и закопченные походные кухни.
Батальоны занимали фронт от Прилук до Острошицкого городка. Рыли окопы, на высотках устраивали пулеметные гнезда, а в ярах — блиндажи.
Соловей целыми днями был со своими бойцами. Когда замечал, что иной уже выдохся, безразличным тоном говорил:
