Рудаков и Степанов шли по бетонной рудовозной дороге карьера и поминутно отступали в пыльный бурьян, пропуская груженные рудой самосвалы, с тяжелым гулом устремлявшиеся к прожорливой обогатительной фабрике, которую, казалось, никогда невозможно накормить рудой. Они поднимались к верхним уступам карьера, а дно его, опустившееся уже на триста метров, было закрыто легким газовым облаком.
— Вот еще одна нерешенная проблема, — кивнув в сторону газового облака, заметил Рудаков.
— Нерешенных проблем много, они обнажились полнее при новых условиях работы. Вот возьми Василия Ивановича — технорука: привык работать только по указке, пробежит ровно на столько, на сколько его толкнут, и остановится до следующего толчка, — таким, конечно, живется легче и спокойнее. Но кто-то должен взяться за веревку, качнуть язык колокола, ударить, — тяжело дыша, говорил Степанов.
На верхнем уступе карьера монтировался экскаватор-гигант, который Степанов решил использовать на вскрышных работах. По объему пустые породы уже в шесть раз превышали количество добываемой руды, и вскрышные работы в последнее время резко отставали от добычных. Монтажные работы велись по напряженному графику. Руководил ими Столбов. И когда бы Степанов ни приехал на карьер — и днем и ночью, — он заставал здесь Фрола: тот разбирал монтажные чертежи, помечал мелом сборные металлоконструкции, обсуждал со сварщиком, как лучше подварить трещину в плите, побитой при разгрузке. Экскаватор рос прямо на глазах, он достиг уже высоты многоэтажного дома.
На монтажной площадке, забитой железными балками, фермами, электромоторами и бухтами электрического кабеля, их поджидал Столбов.
— Хорош ли у тебя парторг? Он техник? — поинтересовался Рудаков.
— Тебя не устраивают корочки его диплома? Учится в заочном институте, удовлетворяет? — с каким-то вызовом ответил Степанов.
…Следуя за Столбовым, Рудаков и Степанов по крутой железной лестнице поднялись в просторную кабину. Там шел монтаж пульта управления — соединялись бесчисленные провода, зажигались и гасли разноцветные огоньки на пульте, пахнущем свежей краской.
Рудаков посмотрел из кабины на карьер: уступы, как гигантские ступени лестницы, спускались до дна карьера. Эти ступени почти сплошь были заставлены буровыми станками, экскаваторами, тракторами и бульдозерами. По желтым серпантинам-лентам почти впритык друг к другу катились груженные рудой и породой автосамосвалы, их цепочка, окутанная туманом от выхлопных газов, тянулась до огромного корпуса обогатительной фабрики.
— Крупное у тебя хозяйство, Виталий Петрович, не сравнить с нашим Южным, помнишь? В то время о таком руднике мы могли только мечтать… — сказал Рудаков.
— А о чем же мы, по-твоему, теперь должны мечтать? — поинтересовался Степанов.
— О новой, еще более мощной технике! Карьер весь забит техникой, подчас малопроизводительной, требующей множества людей. А вот этот один гигант… он ведь заменит четыре работающих у тебя двухкубовых экскаватора, а это значит, что ты сократишь двадцать семь машинистов и их помощников. А если вместо десятитонных самосвалов дать тебе сорокатонные, ты высвободишь не одну сотню шоферов… То же можно сказать и о буровых станках, бульдозерах, бесшаровых мельницах на фабрике… Скажешь, утопия?..
В кабину поднялся Пихтачев. Немного отдышавшись, он тепло, как со старым другом, поздоровался с Рудаковым.
— Время не властно над тобой, Павел Алексеевич! Малость ссутулился… а прическа все та же! — проговорил Рудаков, глянув на трепаные, свалявшиеся колтуном седые волосы Пихтачева.
— Не смотри, паря, что у меня грудь впалая! Зато спина колесом! Подчепуриться не успел, это верно, мороки полно. А ты тоже, язви тебя, все такой же, только голову побил морозец.
Пихтачев осмотрел кабину, мудреные приборы, что хитро подмигивали ему разноцветными огоньками, и сокрушенно сказал Столбову, внимательно следившему за работой монтажника:
— Значит, нам крышка.
— Кому это? — не понял Столбов.
— Приискателям, значит. Разве может рабочий человек тягаться с этой гидрой… У нее, посмотри… — Пихтачев за руку потянул Столбова к окну кабины и показал на огромный металлический ковш со стальными зубьями, который монтажники присоединяли к длинной металлической стреле экскаватора, — одно хайло размером с мою баньку. Зараз восемь кубов или двадцать тонн — хоть руды, хоть песка — мигом хватает. Это сколько же в сутки?
— Несколько тысяч, — подсказал Степанов.
— О-г-го-го, паря… Помню, в середине тридцатых годов я зачинателем стахановского движения у себя на прииске был. Старатели тогда давали за смену от полукуба до кубометра песков на человека, а я пластался по колено в глиняной жиже и до трех кубометров выгонял. С оркестром встречали! Портрет мой около резиденции — главной конторы, значит, — красовался. Человеком себя чувствовал среди людишек. А тут железяка эта тысячи давать будет! Тьфу ты, господи, помилуй нас!
