Они прошли по длинным, пахнувшим сыростью каменным коридорам и попали в общую комнату, обычную для фермерских домов в этой части страны. Сюда вела парадная дверь, и отсюда же можно было попасть в другие помещения: на маслобойню, в хозяйскую спальню (при необходимости также служившую гостиной) и небольшую комнатку, где – часто лежа – проводила время миссис Хилтон и через открытую дверь распоряжалась жизнью дома. В те дни общая комната была наполнена радостью. То и дело приходили и уходили хозяин, дочь, слуги. Каждый вечер, даже в разгар лета, с веселым треском топился камин, поскольку толстые каменные стены, глубокие оконные ниши, заросшие плющом и диким виноградом, постоянно требовали согревающего тело и душу тепла, но сейчас, в запустении и заброшенности, зеленые тени превратились в черные. Прежде начищенная до зеркального блеска и отражавшая пламя камина старинная мебель: дубовый стол, массивный комод, резной буфет – сейчас выглядела тусклой и отсыревшей, добавляя мрачности. Плиточный пол тоже казался сырым. Руфь осматривалась, забыв о настоящем, и видела прежнее счастливое время: теплые семейные вечера, сидевшего в хозяйском кресле возле огня, спокойно курившего трубку и благосклонно наблюдавшего за женой и дочерью отца, читавшую вслух матушку, в то время как сама она ютилась у ее ног на маленькой скамеечке. Ничего не осталось, все ушло в царство теней, но на краткий миг прошлое вернулось и наполнило старую комнату жизнью, отчего настоящее показалось призрачным сном. Потом, не произнося ни слова, Руфь прошла в комнату матери, но здесь унылый вид прежде наполненного любовью пространства обдал сердце холодом. Вскрикнув, она упала на колени возле софы, закрыла лицо ладонями и дала волю беззвучным рыданиям.
– Дорогая Руфь, не горюйте так отчаянно. Мертвые все равно не вернутся, – проговорил расстроенный печальным зрелищем мистер Беллингем.
– Знаю, что не вернутся, – пробормотала девушка, – и оттого плачу. Да, плачу, потому что невозможно их оживить.
Она снова зарыдала, но уже не так бурно: слова сочувствия немного успокоили и, не сумев полностью устранить, все-таки облегчили ощущение одиночества.
– Пойдемте, – предложил мистер Беллингем. – Не могу позволить вам остаться здесь, в полных тяжелых воспоминаний комнатах. – Он мягко, но настойчиво поднял Руфь с пола. – Лучше покажите мне свой маленький садик, о котором так много рассказывали. Он ведь под окнами этой комнаты, не так ли? Видите, как хорошо я все помню.
Через дверь кухни он вывел девушку в прелестный старомодный сад. Возле стены сохранилась освещенная солнцем клумба, а чуть дальше, за лужайкой, в окружении живой изгороди возвышались живописные тисы. Руфь снова предалась воспоминаниям о детских приключениях и одиноких играх. Обернувшись, оба увидели, что старик вышел, опираясь на палку, и, остановившись, стал наблюдать за ними все так же мрачно, печально, встревоженно.
Мистер Беллингем не стал скрывать раздражения:
– Почему этот человек нас преследует? По-моему, крайне неучтиво с его стороны.
– О, не говорите так про старого Тома! Он был так добр ко мне – почти как отец. Помню, как в детстве часто сидела у него на коленях, а он рассказывал истории из «Путешествия Пилигрима», учил пить молоко через соломинку. Мама тоже очень его любила. Когда папа уезжал на рынок, просила вечером посидеть с нами, потому что боялась оставаться в доме без мужчины. Тогда он вместе со мной слушал, как она читает Библию.
– Но ведь вы не хотите сказать, что сидели на коленях у этого старика?
– О да! Причем много-много раз.
Мистер Беллингем расстроился и рассердился еще больше, чем при виде ее слез в комнате матушки, но вскоре ощущение неуместности утонуло в восхищении спутницей, легко и грациозно скользившей среди пышных, разросшихся кустов в поисках особенно памятных и милых сердцу растений. Воздух наполняли густые весенние ароматы, и Руфь полностью погрузилась в родную атмосферу, на время забыв о присутствии внимательных глаз. Вот она на миг остановилась возле куста жасмина, нагнула ветку и поцеловала любимое растение матери.
Старый Томас стоял поодаль и все так же пристально наблюдал за происходящим. Но если мистер Беллингем смотрел со страстным восхищением, смешанным с эгоистичной любовью, то взгляд старика выражал нежную заботу, а губы двигались, произнося слова благословения:
– Прелестная, похожая на матушку девочка. И такая же добрая, как раньше. Важная модистка ничуть ее не испортила. Вот только не доверяю я этому щеголю, хотя она сказала, что он истинный джентльмен, и зашикала на меня, когда назвал его ухажером. Но если он не выглядит по уши влюбленным, то значит, я совсем забыл молодость. Да, вот они идут. Гляди-ка! Кажется, он хочет увести ее, даже не дав попрощаться! Но нет, моя девочка не такова!
Да, Руфь была не такой. Она даже не заметила не ускользнувшего от взгляда Томаса недовольства мистера Беллингема и подбежала к старику, чтобы крепко пожать ему руку и передать привет жене.
