Мистер Фаркуар почтил глубину горя Салли, подарив ей очень красивое траурное одеяние. При мысли о новом черном платье добрая женщина испытывала гордость и даже радость, но тут же вспоминала о поводе и принималась безжалостно себя укорять, а потом рыдать с удвоенной силой. Воскресное утро она провела, то любовно расправляя юбку и разглаживая широкий кружевной воротник, то искренне оплакивая невосполнимую утрату, но при виде направлявшейся в часовню бедно одетой толпы печаль пересилила небольшую долю сердечного тщеславия. Да, те, кто шел на проповедь, выглядели очень убого, и все же каждый прикрепил на шляпу кусочек старинного крепа или видавшую виды черную ленточку. Старики и старухи двигались медленно и шатко; матери несли на руках детей.
Но не только эти люди наполнили часовню. Оказались здесь и другие, в равной степени не привыкшие к нетрадиционному богослужению. Например, пришел мистер Дэвис, которому Салли оказала посильную помощь. Не зная заведенного порядка, доктор уселся на скамью священника. Потом Салли призналась, что испытала братское чувство, так как сама принадлежала к англиканской церкви, но уже бывала в часовне, а потому смогла поправить мистера Дэвиса.
Поднявшись на кафедру, мистер Бенсон увидел всю конгрегацию, и первым делом – целиком заполненную скамью Брэдшо. Все члены семьи облачились в траурные одежды. Особенно постарался сам мистер Брэдшо. Честно говоря, если бы его позвали, он явился бы и на похороны. Рядом сидели Фаркуары, а в отдалении собрались все остальные: множество незнакомцев, еще больше бедняков, несколько дикого вида бродяг, которые стояли в стороне, но плакали постоянно, хотя и молча. Сердце мистера Бенсона переполнилось, и дрожавшим голосом он начал чтение и молитву.
Открыв проповедь, пастор сосредоточился, ведь это был последний, великий труд в честь Руфи. Он молил Господа благословить усилие в сердцах многих. Прежде чем заговорить, пожилой священник окинул затуманенным взглядом приподнятые лица: все готовились услышать воплощенные в слова, но молча жившие в их сердцах мысли о проявлении в жизни Руфи воли Господа. Чем дольше мистер Бенсон смотрел, тем плотнее становился туман. Он уже не замечал ни слушателей, ни собственных слов, а видел перед собой далекую валлийскую деревню Лландху и поверженное, униженное, словно загнанное дикое животное, существо. И вот жизнь ее оборвалась. Борьба закончилась! Проповедь оказалась забытой. Священник сел и на минуту закрыл лицо ладонями, а потом встал, бледный и спокойный, отложил проповедь, взял Библию и начал читать седьмую главу Откровения Иоанна Богослова, начиная с девятой строфы.
Прежде чем чтение закончилось, большинство слушателей уже плакали. Священные слова проникли в душу глубже любой проповеди. Даже Салли, встревоженная тем, что подумает брат по церкви о такой церемонии, не стала сдерживать рыданий при следующих словах: «И Он сказал мне: это те, которые пришли от великой скорби; они омыли одежи свои и убелили одежды свои Кровью Агнца.
Они не будут уже ни алкать, ни жаждать, и не будет палить их солнце и никакой зной: ибо Агнец, Который среди Престола, будет пасти их и водить на живые источники вод; и отрет Бог всякую слезу с очей их».
– Иногда он произносит проповеди, – сказала Салли мистеру Дэвису, когда оба, наконец, поднялись с колен. – Не сомневаюсь, что вон в той папке лежит самая великая проповедь, какую доводилось когда-нибудь слышать в церкви. Он умеет говорить удивительно красиво, лучше всех самых ученых проповедников.
Мистер Брэдшо стремился подчеркнуть уважение к женщине, которая, если бы все разделили его взгляды, оказалась бы ввергнутой в безнадежный грех, поэтому приказал лучшему в городе каменщику встретиться утром в понедельник на кладбище, чтобы снять мерку и получить указания по созданию надгробия. Вдвоем они прошли среди поросших травой холмиков в южный угол – туда, где под старинным горным ильмом упокоилась Руфь. Завидев посторонних, Леонард тут же поднялся со свежего дерна. Лицо его распухло от слез, но при виде мистера Брэдшо он постарался успокоиться и, чтобы объяснить свое присутствие, произнес первое, что пришло на ум:
– Мама умерла, сэр.
Полный горя взгляд искал встречи со взглядом взрослого человека, словно стремился обрести утешение в сочувствии, но при первом же слове и первом прикосновении руки мистера Брэдшо к плечу Леонард разрыдался снова.
– Ну-ну! Тише, мой мальчик. Мистер Френсис, обсудим наше дело завтра. Специально зайду к вам домой. Давай я тебя провожу, Леонард. Пойдем, родной, пойдем!
Впервые за долгие годы мистер Брэдшо явился в дом при часовне с сыном Руфи, которого крепко держал за руку. Некоторое время из-за наплыва чувств он даже не мог сказать старому другу и двух слов.
