и привели к Солонине, а Солонина, отобравши у него все бумаги, представил их как доказательство плутней Рославца, которого бла-
гоприятели составляют в его пользу фальшивые челобитные от
всего поспольства Стародубского полка.
Рославца держали в оковах, а по делу о нем послали к Са-
мойловичу стольника Семена Алмазова. 19-го августа Алмазов
подал Самойловичу царскую грамоту самого милостивого
содержания: Самойлович должен был объяснить Алмазову
обстоятельства и причины Рославцевой затеи.
Алмазов спросил Самойловича: <с твоего ли гетманского
ведома архиепископ Лазарь Баранович положил на него клятву, как
он жалуется?>
- Без моего ведома, - отвечал гетман, - но мне было
известно, что Рославец приказал бить перед церковью дубинами
священника и притом в тот самый день, когда священник служил
литургию. Я писал Рославцу, чтобы -он просил у архиепископа
прощения, архиепископа же письменно просил, чтобы он положил
милость на Рославца и разрешил от клятвы. Рославец мое
благорасположение ни во что поставил и злословил меня. Дивно мне, что Рославец задумал мне учинить зло, когда я был всегда с ним
хорош и обещал не сменять его с полковничьего уряда.
Алмазов сказал: Рославец учинил так своею дуростью. Буде
возможно, ты бы, гетман, простил его, а он тебе учинит
послушание. Только я это от себя говорю и советую, а великий государь
в наказе не велел мне так тебе говорить>.
На самом деле у Алмазова в наказе велено было так говорить; но как будто от себя. Гетман на это отвечал: - Хотя бы ‘Рославец учинил мне и большую досаду, я бы ему
отпустил, а такого дела нельзя отпустить, потому что Рославец
говорил, что у него в том деле много советников, и будто-^еня на сей
стороне Днепра не любят и гетманом иметь не хотят. Пусть
старшины разберут это дело по нашим войсковым правам и допросят
его, какие у него были советники и кто не любит меня и гетманом
иметь не хочет? Не только у нас есть плуты и своевольники, много
их и в других странах, и у вас в великороссийских городах есть
они; только у вас все под страхом пребывают, а у нас в
малороссийских городах вольность. Кабы не было мне государской
милости, то у нас бы на всякий год было по десяти гетманов.
Прощаясь с Алмазовым, Самойлович вручил ему-грамоту в
Приказ, в которой просил прислать Рославца на войсковой суд
всех старшин, и вместе с нею дал Алмазову для передачи
Рославцу письмо такого содержания:
308
<Рославец! Что это пришло тебе? Без всякой данной от нас
причины,, сверх ожидания моего и всех украинских людей, учинился ты нам противником, направился туда, куда не должен
был ехать, и дерзнул без стыда и страха Божия оговаривать нас
пред,царским престолом в том, чего нам и не грезилось! Не
думаю, чтоб сам собою ты затеял такое шалопутное дело. Кто-то
подал тебе в том совет. По чьим возбуждениям ты схватился за
такое малоумие? Исповедай все по святой правде перед синклитом
царского величества, и тебе самому будет легче. Прежде
желательный тебе Иван Самойлович, гетман Войска Запорожского>.
Рославец, получивши это письмо, подал в Приказ челобитную, в которой приносил раскаяние и сознавался, что прогневил
гетмана и архиепископа Лазаря, но уверял, что поступал так без
злого умысла и без хитрости, единственно от страха не поехал
к ним, а убежал в Москву. Он умолял государя написать к
гетману и к архиепископу о прощении ему вины против того и
другого. По этой челобитной послана была прямо к гетману
царская грамота, в которой говорилось уже от имени царя то, что
прежде Алмазов советовал как бы лично от себя: чтоб гетман
простил преступление Рославца в уважение к его слезному
раскаянию. Но эта грамота посылалась уже разом при отправке
самого Рославца, которого велено было везти к гетману в оковах за
крепким караулом из московских стрельцов. Гетман, давши ему
прощение, должен был написать к архиепископу, чтоб и тот
поступил так же милостиво с виновным1.
10-го сентября вывезли из Москвы скованного Рославца. Разом
поехал и Алмазов для передачи преступника гетману. Алмазов не
* При отправлении Рославца взяты были у него вещи, находившиеся
при нем в Москве: шкатулка польская с четырьмя мешками, наполненными деньгами: орлянками, польскими ортами, чехами и левками; другая
шкатулка с чехами и рублями; третья с письмами. Сундучок с платьем: ферезея алая, суконная на рысях, пять кафтанов, два бархатных
вишневого и червчатого цвета; два покрытые атласом и байберековою тафтою
с золотою нашивкою и один суконный червчатый кафтан на куницах.
Чемодан с восемью кафтанами суконными, цвета коричневого и черного, тафтяной белый, атласный зеленый и камчатный лазоревый кафтаны на
белках, один изуфреневый (?.) кирпичного цвета, и два кафтана объя-
ринных на соболях, один цвета вишневого, другой зеленого; четыре
польские книги; лубяная коробочка с порохом, два седла немецкие, окованные
серебром по краям, три узды, оправленные серебром, два саадака, две
сабли оправленные, две простые, девять пищалей и в том числе четыре
винтовки, три крашенинных палатки. Сверх того, бил челом Рославец, что Солонина, приехавши в Москву, отнял у него насильно образ
