садились в его присутствии; никто не дерзал ему ни в чем перечить, никто не смел подавать ему совет в наложении поборов, в
назначении расходов, тем менее требовать от него каких-нибудь отчетов; всем воинским скарбом распоряжался он по своему произволу, куда
хотел-и кому хотел давал деньги, кого хотел, жаловал имениями и
отнимал все, у кого хотел отнять. К нему во двор никто не смел
войти с палкою в руке и с покрытой головой. Даже к духовному
сану не оказывал он уважения, забывая, что сам по происхождению
был попович. Когда случалось ему быть в церкви, он не ходил с
прочими богомольцами получать антидор из рук священника, а
священник должен был сам подносить его гетману, что соблазняло
тогдашнее малороссийское общество; а если, куда-нибудь едучи, например, хоть бы на охоту, встречал гетман священника, то считал
это для себя дурным предзнаменованием и гневался на священника.
По выражению поданной на него старшинами челобитной, старшины от его похвальных слов и гнева бывали <как мертвы> и каждый
час могли ожидать себе всего дурного. Малороссиян соблазняло
даже и то, что этот разбогатевший и расчванившийся гетман-попович
ездил не иначе, как в карете, и сыновья его полковники усвоили
такой же панский обычай, противный для малороссиян, так как он
напоминал им польских Панов. Алчность гетмана и сыновей его, казалось, не имела пределов: за получение урядов брались посулы, а получившие эти уряды старались вознаградить себя всякими
утеснениями над подчиненными; без взятки не было приступа к
гетману, а кто ничего не даст, тот ничего и не добьется. Он окружал
себя людьми мелкими, которых сам поднял, и эти люди, раболепствуя перед ним, именем его дозволяли себе всевозможные насилия
и несправедливости. Во всей Гетманщине в управление
Самойловича не было ни-суда, ни расправы без взяток, и много козацких
мельниц было захвачено у владельцев и приписано к гетманским; ничья собственность не была обеспечена: что у кого ему полюбится, то себе и берет, а коли не он сам, так дети его возьмут. Такими
описывали гетмана и сыновей его старшины в своем доносе.
Приписываемая ему алчность подтверждается большим
движимым имуществом; оставшимся после его низложения и состоявшим
в большом изобилии наличной монеты (4.916 червонцев, 47.432
талера, 2.286 левков, 3.814 серебряных копеек и 3.000 чехов), столовой серебряной посуды, золотых и серебряных украшений с драго-
398
ценными камнями, дорогого оружия, огромнейшего гардероба с
мехами и богатыми мужскими и женскими одеждами, породистых
лошадей, экипажей, сбруи, упряжи и проч. и проч.
Масса народа (поспольство) раздражена была против гетмана
заведением оранд (аренд) или откупов на вино, деготь и табак
(винная, дегтярная и тютюнная оранда), и налога за помол с мельниц.
Поборы эти с разрешения высшего московского правительства ус-
тановлялись на содержание охотного войска, которое, кроме
обычного козацкого, набиралось из приходящих наемных охотников, состояло не только из малороссиян, но из чужеземцев (особенно
поляков, сербов и волохов) и образовало полки конные (охочеко-
монные или компанейцы) и пешие (сердюки). Охотники, записанные по полкам своим, расставлялись на лежи, т. е. на квартиры, в
разных малороссийских полках, смотря по воле гетмана, помещались в жилищах посполитых обывателей, получали от хозяев
содержание и, кроме того, годичное жалованье из казначейства
(войскового скарба), куда доставлялось оно с арендного сбора. По этой
системе устроены были горелчаные, дегтярные и тютюнные шинки.
За торговлю этими предметами вносилась в войсковой скарб
заранее определенная сумма и годичным сроком для такого взноса
обыкновенно назначался праздник Пасхи. Никто ни из Козаков, ни из
посполитых не мог торговать этими предметами, не получивши
дозволения, а те, которые приобретали это право, не могли продавать
за пределами шинка в размере менее ста кварт горелки. Дегтю, вне
шинка, нельзя было продавать не только квартами и цедрами, но
даже и бочками, как и тютюну - локтем, фунтом и камнем, без
ведома особ, заведующих орандами. Кто бы дерзнул поступать в
ущерб постановленной оранды, того позволялось, за ведомостию
полковника того полка, где совершалось преступление, <обирать зо
всего>. Варить мед, пиво и брагу дозволялось всем свободно, но в
универсале, в котором говорится о такой свободе, назначается с
посполитых по <пол-золотому> (пол-злота) от варения пива.
Обывателям в полках предоставлялось внести определенную сумму и
устроить у себя по своему рассмотрению арендное управление. Такой
взнос назывался <ратою>. Не все местечки и села, лежащие в
полках, подчинялись орандной <рате>, наложенной на полк; для
некоторых делались исключения, и это естественно производило
путаницу и недоразумения. По заключении мира России с Польшею все
думали, что теперь дадутся народу льготы и оранд не будет. Но
вышло не так. Предполагавшаяся война против бусурман требовала
поборов, и <раты> не только не были уничтожены, но размер их
увеличился, как это можно видеть из того, что с Лубенского полка
в 1685 году размер раты простирался до 7.010 злотых, а в 1686 году
