до 17.000 злотых. Оранды были до крайности всем противны, народ
приписывал их алчности и произволу гетмана-поповича, хотя на
399
самом ntnt они установлялись с разрешения московского
правительства. Впрочем, народ возмущался не столько самыми орандами, сколько злоупотреблениями, сопровождавшими взимание этого рода
поборов, как об этом свидетельствует и современный летописец.
Все это, однако, были условия, содействовавшие отрешению
Самойловича; но главною причиною его падения было охлаждение
к нему московской власти за нерасположение его к миру с
Польшею и к союзу против Турции и Крыма. Старшины, не любившие
гетмана за его высокомерие, алчность и самоуправство, смекнули, что настало время, когда их доносу поверят.
Войска снялись с берегов Конских-Вод и 4 июля достигли
реки Самары. Прежде переправилось козацкое войско, а
великороссийское оставалось еще на другом берегу. В это время каким-то
случаем сгорели мосты, построенные через реку еще заранее
старанием Неплюева. Козацкие старшины нашли удобным из этого
случая сделать новый пункт обвинения на Самойловича в своем
доносе: как будто гетман умышленно приказал это сделать, чтоб
оставить великороссиян отрезанными. Потрачено было не мало
времени и трудов на построение вновь этих мостов.
Двигаясь далее, войска 7 июля остановились у речки Кильчени.
Здесь генеральные старшины, обозный Борковский, судья Воехович
и писарь Прокопович, полковники Солонина, Лизогуб, Гамалея, Дмитрашко Райча и Степан Забела, да Кочубей подали донос
боярину князю В. В. Голицыну. Подозревают, что главным
заправщиком здесь был Мазепа, и подозрение эго основательно, потому что
впоследствии старшины спрашивали частным образом у Голицына, кого бы он желал видеть гетманом, и Голицын указал им на Мазепу.
Через два года после описываемых событий Мазепа представил
роспись деньгам и вещам, данным от него Голицыну в виде взятки, всего на 17.390 рублей, из которых 11.000 было дано наличною
монетою, а прочее серебряными и золотыми вещами и дорогими
тканями. Это, как показывал тогда Мазепа, дано было более
поневоле, чем добровольно, с подущения и беспрестанных угрбз Леонтия
Романовича Неплюева, которому особо дано было 2.000 червонцев
и на две тысячи разных драгоценностей: все это поступило из
конфискованного тогда домашнего имущества Самойловича. Из этого
известия видно, что при отрешении Самойловича действовали
взятки, данные или обещанные Мазепою сильному временщику. В
доносе, поданном боярину, старшины в подробностях сообщали, как
Самойлович заявлял неудовольствие к союзу России с Польшею и
к войне против турок и татар, что в сущности московскому
правительству было уже давно достаточно известно, так как и сам гетман
в своих чувствованиях не скрывался перед московскими
посланниками. Затем доносчики указывали, что гетман во время настоящего
похода противодействовал успеху русских войск: ему ставилось в
400
вину, что он давал советы выступить в поход с большими силами
и непременно раннею весною, что он не предпринимал никаких
мер к погашению степного пожара и вероятно сам произвел его, что
он, наконец, тайно велел сжечь мосты, построенные на Самаре во
время обратного перехода русских войск через эту реку. Была
очевидна несостоятельность этих обвинений: у гетмана не было столько
ни сил, ни средств, чтоб угасить степной пожар, охвативший разом
пространство на многие сотни верст во все направления, а
сожжение мостов не могло быть полезным ни для какой цели, и, наконец, если б гетман посылал производить пожары, то надлежало бы разом
указать и на исполнителей такого приказания. Вместе с тем
старшины обвиняли гетмана в высокомерном обхождении со
старшинами, полковниками и знатными духовными и светскими людьми, в
алчности, самоуправстве, нерасположении к московскому
правительству и к великороссийским людям, - в скрытном намерении
образовать из Малой России отдельное владение: последнее очень
странно доказывалось тем, что Самойлович не захотел ни за кого
ни из малороссиян, ни из великороссиян отдавать своей меньшой
дочери в замужество, а пригласил для нее из-за рубежа князя Юрия
Четвертинского. Разом доносчики обвиняли и сыновей гетмана в
таких же пороках, какими отличался их родитель. Донос этот, в
форме челобитной, был составлен наскоро и чрезвычайно
неосмотрительно. В нем, между прочим, сообщалось, что однажды гетман
был на обеде у генерального обозного Борковского, куда
приглашены были московских войск полковники. Козацкий полковник
Гамалея, заспоривши с великороссийским полковником Борисовым, сказал: <что ты меня, полковник, порекаешь! не саблею нас взяли!>
Гетман, слышавши это, рассмеялся, не сделал Гамалею никакого
замечания, и - должно думать - в уме своем похвалил его за эти
речи. Таким образом, в доносе на гетмана обвинялся Гамалея, как
его единомышленник, между тем имя тош же Гамалея стоит в числе
подписавших этот донос.
Боярину Голицыну, давно уже недоброжелательствовавшему к
гетману, был на руку такой донос, и он отправил его с гонцом
в Москву, а гетману не подал ни малейшего вида.
Войска, следуя обычным путем, 11-го июля достигли до реки
