Ты спустился в подземку, чтобы ехать в офис, но, оказавшись в деловой части города, сразу отправился в табачную лавку и позвонил Миллисент. Она ответила тебе сонным голосом. Ты поднял ее с постели, впрочем, как всегда, когда звонил утром.
– Прости, ни сегодня, ни завтра ничего не получится. В среду тоже. Мы устраиваем дома вечеринку до утра. А на Рождество мы едем к Дику на Лонг-Айленд.
– Хорошо, – отозвалась Миллисент сонным голосом.
– Сожалею насчет Рождества… Ума не приложу, что ты будешь делать дома совсем одна…
– Ой, да ничего страшного. Мы с Грейс найдем, чем заняться.
В сочельник ты лег спать в начале шестого и в рождественское утро с трудом встал в одиннадцать часов в ответ на призывы Аллена, которого заранее попросил тебя разбудить, затем поспешно умылся, оделся, выпил кофе и апельсинового сока. У Дика вас с Эрмой ждали не раньше трех. На все про все у тебя оставалось чуть меньше двух часов. Оставив Эрме сообщение, что вернешься домой к часу дня, чтобы сразу выехать на Лонг-Айленд, ты вышел из дома и взял такси до Восемьдесят пятой улицы. С Миллисент вы не виделись уже три дня. Она, бедняжка, оказалась в Рождество совершенно одна.
Сверток с подарком лежал рядом с тобой на сиденье. Хорошо еще, что тебе удалось незаметно вынести его из дома. К несчастью, Эрма видела накануне, как ты принес сверток, однако ты не сумел удовлетворить ее любопытство, которое наверняка распалилось бы еще сильнее, знай она, что в пакете дамская шубка.
Ты настолько редко бывал здесь днем, что и дом, и улица показались тебе незнакомыми. Попросив таксиста подождать, поскольку рассчитывал пробыть у Миллисент лишь пару минут, ты, с объемистым свертком под мышкой, одним махом преодолел два пролета лестницы и вошел в квартиру. В гостиной никого не было. Оглядевшись по сторонам, ты крикнул: «Привет, счастливого Рождества!» – бросил сверток на кресло и направился в коридор, ведущий в спальню. Ты ничего не услышал, но тут, словно из-под земли, появилась Миллисент, босиком, в ночной рубашке, и преградила тебе дорогу.
– Счастливого Рождества! – улыбнулась она.
Это ее и выдало. Ты никогда не видел, чтобы Миллисент столь старательно выжимала из себя улыбку. Ты продолжал идти вперед, чтобы войти в спальню с Миллисент или без нее.
– Не ходи туда, – вытянув руку, сказала она. – Грейс еще спит.
Ты отпихнул ее руку и, протиснувшись мимо, сделал два шага по коридору, откуда сумел увидеть, что в твоей кровати у правой стены кто-то действительно лежит под одеялом. Ты перевел взгляд и заметил у изножья кровати пару туфель, которые определенно не могли принадлежать Грейс; на кресле возле туалетного столика лежали рубашка и брюки. Ты сделал еще один шаг вперед, а затем резко развернулся и прошел в гостиную.
– Если бы ты позвонил… – медленно и совершенно спокойно начала она.
– Заткнись! – оборвал ее ты.
Вспышка гнева была направлена не на нее, к ней ты вообще ничего не испытывал. Слепая ярость овладела тобой из-за твоего дома. Был осквернен сам храм, а не жрица.
Твой взгляд упал на сверток на стуле.
– Это шуба. Оставь себе, – кивнул ты. – Забирай все, что здесь есть. Да я лучше сгорю в аду, чем вернусь в это проклятое место!
– Тебе нужно было позвонить, – повторила она.
И не только потому, что ты стоишь на ступеньках с револьвером в кармане. Ты всегда боишься, когда доходит до дела. Ты даже боишься слов, если они могут хоть что-то изменить. Беззубая риторика. Ахинея. «Да я лучше сгорю в аду, чем вернусь в это проклятое место!» Разве ты не обдумывал все это, оказавшись наедине с собой?
