Один за другим, мы шли в сторону какого-то бульвара. Стояло утро, и довольно-таки холодное, вследствие чего народу на улицах почти не было. Но холода этот мужчина, похоже, даже не замечал, так как он не опускал руки в карманы, что являлось еще одним свидетельством одолевавшего его беспокойства.
По мере того как мы приближались к бульвару, его шаг замедлялся, становился все более нерешительным. Он приостанавливался, двигался дальше, снова приостанавливался. Внезапно он встал и, немного поколебавшись, повернулся к лотку продавца рубашек и так и замер возле него, лихорадочно поглаживая бороду.
Я сделал вид, что снова прикуриваю, хотя моя сигарета и не потухала, – это позволило мне тоже остановиться и рассмотреть мужчину поверх сложенных «чашечкой» рук. У него был неподвижный взгляд. Наверняка он не видел находившихся перед его глазами рубашек, воротничков и галстуков. Он что-то обдумывал – насчет этого мой прежний опыт меня не подвел, – такое выражение лица я наблюдал только у нескольких человек, чей образ навсегда запечатлелся в моей памяти полицейского. Подобное выражение бывает лишь у тех, кто только что совершил преступление. Что это за выражение? Как его вам описать? Этого я не могу сказать. Возможно, это просто какой-то нюанс. Как бы то ни было, опытный и хоть чуточку наблюдательный сыщик не преминет его распознать, если ему уже доводилось видеть такое на лицах людей, не умеющих скрывать свои эмоции.
Внезапно, движимый неким импульсом, мужчина снова пошел в направлении бульвара – теперь уже быстрым шагом.
Дойдя почти до перекрестка, он опять остановился, прежде чем повернуть, машинально дотронулся пальцем до шляпы, сделал несколько неопределенных жестов и, наконец, осознав, что подобной мимикой он привлекает к себе внимание, похлопал себя по карманам, как человек, спрашивающий себя, куда он засунул бумажник или еще что-то. Затем очень медленным шагом прошел то небольшое расстояние, которое оставалось ему преодолеть до бульвара.
Там он посмотрел направо и застыл на месте с удивленным видом.
Я прошел мимо, абсолютно уверенный в том, что он меня не заметил. А вот я его рассмотрел, мертвенно-бледного, с выпученными от изумления «совиными» глазами, которые вместе с голубоватыми кругами вокруг них занимали добрую половину лица и были полны уж и не знаю каких ужасающих воспоминаний.
На что они смотрели, эти глаза, в которых угрызения совести боролись с безумием? На одно из строений, стоявших по ту сторону дороги. То был доходный дом, средних размеров. Шесть этажей, и уж наверняка по одной квартире на каждом.
Все мне подсказывало, что это и было место преступления. И поведение этого человека, и его лицо.
Я поискал взглядом какого-нибудь полицейского. Нашел двоих и сказал им не спускать с «клиента» глаз, пока я, в свою очередь, доведу расследование до конца.
Еще один, сказал я себе, вернувшийся на место своего злодеяния. Лишь единицы так не поступают. Я направился к этому зданию. Порывшись в памяти, я не сумел вспомнить какого-либо совершенного здесь и оставшегося безнаказанным преступления. Но я вполне мог и ошибаться.
Прежде чем войти в вестибюль, я взглянул через плечо на подозрительного гражданина. Он только что сел на скамью. Оба полицейских с благодушным видом прогуливались у него за спиной. Консьержка оказалась невысокой болтливой толстушкой неопределенного возраста. Я предъявил ей свое удостоверение.
– Вы не могли бы сказать, мадам, было ли в этом здании когда-то совершено преступление… скажем, в последние годы?
– Преступление? – переспросила она, приходя в замешательство. – Но какого рода преступление, господин комиссар?
Я решил не показывать, что и сам об этом ничего не знаю.
– Давно вы тут работаете консьержкой? – спросил я.
– Вот уже почти двенадцать лет, господин комиссар, но если вас интересует, что происходит в этом доме, то должна сказать, что до меня тут работала моя мать, тоже консьержкой, да и я сама всю жизнь прожила здесь, прямо в этом закутке. Это я к тому, что если бы тут за последние тридцать лет было совершено какое-то преступление, я бы об этом уж точно знала.
– Понятно, – пробормотал я, крайне удивленный.
Эта женщина смотрела на меня пристально и без малейшей симпатии.
– Выйдите, пожалуйста, – попросил я. – Подойдите к двери. Видите мужчину, который сидит вон там, на скамейке? Вам хорошо видно его лицо? Постарайтесь припомнить, не происходило ли когда-либо в этом доме что-то такое, в чем он мог быть замешан?
– Боже всемогущий, мсье! Тут и припоминать нечего! Конечно, я его знаю! Это М. Б.
Она назвала имя, которое с достоинством носят десятки мужчин.
– Кто он?
