Я, не дожидаясь расспросов, рассказал о походе в подробностях, стараясь ничего не пропустить. Не стал только сообщать воеводе о способе пленения Узана и происшествиях московских, а равно рио-де-жанейрских, пражских, бангкокских и т. д. Эта информация, как мне показалось, ему ни к чему.
Осетр внимательно меня выслушал, когда я закончил, неопределенно хмыкнул, после секундного раздумья закричал в коридор, чтобы пришел дьяк.
– Да, вот он каков, болотный затворник! И по времени все совпадает, с год как к князю Косматко служить попросился. Показалось – полезен будет. Немало витязей выучил навыкам полезным, ратным. Ну, да ничего, без его премудростей обойдемся! – И уже вошедшему дьяку: – Срочно отправь грамоты о розыске Косматки во все концы княжества и за его пределы. Назначь награду в сто золотых монет за живого или мертвого и десять серебряных – за достоверные сведения о нем.
Дьяк кивнул и поспешно вышел.
– А про его козлиный облик что же не упомянул? А шептуном не быстрее будет? – поинтересовался я.
– Да, про козлоголового с зеленым лицом уж давно повсюду орут! Толку-то… А шептунам нас как раз перевертыш энтот, Косматко, и обучил. Теперь отказались от них. Как ты с Петром сотоварищи в Дикое Поле ушел, князь указ издал: любое колдовство запретить под страхом смерти. Даже клясться старыми богами нынче нельзя. О как! Вострому особые полномочия дадены – по его слову любого: в острог! Несколько инородцев огнем спалили, двух баб-повитух после водяного испытания[98] посмертно признали невиновными. Холодная полна подозреваемыми. Эх, времена смутные! К Роману кошмары не приходят, но крепко переменился княжич. За Вострым хвостом ходит, на допросах лично присутствует.
– А князь что же? – удивился я.
– Не препятствует, – со вздохом проговорил воевода, но тут же встряхнулся. И энергично произнес: – Не нашего ума дело, Васька! Ты, я смотрю, нос повесил, дак зря, хоть и сбежал вражина рогатый, но, чую, сюда не сунется. А про то, как вы с Петром и дружинушкой в Диком Поле погуляли, достойную песню сложат, помяни мое слово! Так что взбодрись и жди награды от князя. А я тебе подарок прямо сейчас сделаю!
Осетр открыл сундук и достал сверток красного цвета. Когда воевода развернул алую ткань, в его руках очутился Тричар и шелковая рубаха, расшитая золотым шитьем. Я не сдержал радостного вопля – для меня самого стало сюрпризом то, как дорог мне меч, подаренный усопшим фомором. Осетр заулыбался, хлопнул меня по плечу и сказал:
– Бери меч свой, пригодится! У Славена врагов не перечесть, а друзей: посчитать одной руки хватит! Рубаха шелковая лично от меня, в бой под броню и кольчугу надевай – материал прочный, золотой нитью укрепленный: от ран убережет, наконечники стрел, опять же, проще доставать[99], не дай бог, конечно!
– Сивуху нашли, значит! Как он, где был?
Воевода помрачнел, нехотя ответил:
– Жив твой дружок, руки-ноги на месте. Пьет, играет, как и раньше… Поговорил бы ты с ним… Через неделю, как вы в поход выступили, объявился! С мечом и побитой рожей… Где был, ума не приложу! Ярыжки все кабаки, все его лежки-дорожки облазили – не нашли! А он околесицу несет: тут помню, тут не помню… Ну, да и пес с ним, сами разберетесь… Извини, оставить тебя должен – дела. Петр с войском вернется – в вашу честь пир закатим, как положено. А сейчас отдыхай, заслужил! Карету возьми, домой поезжай, выспись и ни о чем не думай – после пира поработаем…
На обратном пути к дому я уже не замечал столичную суету и городские красоты – думы одолели: где сейчас Косматко, как его найти, что сказать Сивухе – пропадает ведь парень! Какую новую работу даст мне Осетр, как там Петр с парнями, что с Горяном сейчас, очнулся ли Ланс, что со всеми водяниками? Радовался ли Жбан подарку… Стоп, а вот про задание чертей я совсем позабыл за суетой! Испуганно спохватился: а маячок, который они мне дали! Но присмотрелся, успокоился – висит мутный шарик за левым ухом, невидимый, на месте.
Оторвавшись от дум, я осознал, что карета стоит на месте уже несколько минут! Путь на улицу Красную преградили стражники, остановили весь транспортный и пеший поток вечно спешащего куда-то славенского люда.
– Чего там? – спросил я возницу.
– Битюг[100] взбесился, ловят, – лениво ответил одетый в синее с золотым конюх и отложил кнут.
Улица позади нашей кареты была запружена повозками и людьми, чуть спереди от нас, по небольшому свободному пространству, бегал мощный жеребец. С морды его свисали клочья пены и оборванные постромки, за ним на измочаленных о камни мостовой ремнях волочилось дышло.
Хозяин коняги, небольшой мужичонка в армяке, гонялся за четвероногим грузовиком, костеря его последними словами. Я было сунулся помогать, но тут подоспел стражник с ургой[101] в руках. По-хозяйски покрикивая, ловец разогнал любопытствующих и ругателя, стал приманивать жеребца морковкой, называя его, не в пример хозяину, ласковыми именами. Вокруг места событий сгрудилась толпа.
