– Хорошо угощаешь, Василий… Ты не думай, что мы чурбаки бесчувственные, никуда мы не спешим… Кента твоего очкастого пытать и без нас найдется кому: там желающих – очередь! А я лично бегунка зауважал… Мы тут историю его изучили от нечего делать. Бегает он от смерти обычной и от доставки куда положено уже триста земных лет… Да… Пассажир серьезный! Кстати, про вонь, раз уж ты спросил: старый транспортатор межканонный коптил, как поломанный мотоцикл, и запах этот от отработанного топлива был. Лет двести назад механизм усовершенствовали, дым и дух неприятный исчезли. Но чтобы людишек не смущать и традиции не нарушать, порешили дым убрать, а запах все-таки оставить как важный элемент мифологии, закрепленный в великих произведениях искусства. И изобрели одорант[104] специальный, высоким требованиям взыскательной публики соответствующий…
– А вы кто такие? – прервал неторопливую беседу очнувшийся Кудло, выпучив на нас мутные карие глаза.
– О, очнулся! – удивился Калямба. – А мы и забыли про тебя.
Черт утратил четкие очертания, будто размазался по комнате нагромождением полосок, и в мгновение ока очутился возле украинца, резко нажал большим пальцем правой руки ему за ухом. Тело кузнеца обмякло, расслабилось, Кудло снова повалился на пол, сильно грюкнув чугунной башкой о грубые доски.
– Вот и ладненько, – почти пропел Калямба, возвращаясь на место, – поспит до утра и все забудет, нам свидетели среди гражданских ни к чему.
Когда черт двигался в обычном для глаз темпе, казалось, что его тело и конечности находятся под жестким контролем, иначе они бы снова сорвались в неудержимую пургу.
