– Ты, я смотрю, зело борзый, отрок, – как будто с удивлением протянул дьяк и сделал паузу, внимательно изучая мое лицо.
Я понял, что он ищет следы страха и отчаяния, которые должны были во мне вызвать внезапный арест и долгое сидение в полной темноте. Что ж, у вас почти получилось, господа доморощенные психологи, знатоки душ человеческих…
– Посему заключаю, что ты себя виноватым не чувствуешь, или ждешь помощи, или и то и другое враз! – закончив наблюдения за мной, продолжил гнуть свою линию Вострый. – Давай тогда порассуждаем, времени у нас с тобой навалом. Есть ли за тобой вина, к примеру. – Дьяк сделал паузу, ожидая, что я включусь в разговор.
Но я этот фокус знал и не стал играть по чужим правилам – промолчал. Он меня в беседу затягивает, чтобы я для него необходимые сведения сам и выболтал. Накося-выкуси! Сначала тебя послушаем!
Не дождавшись ответа, Михайло Вострый недовольно крякнул, но заговорил:
– Тебе, наверное, кажется, что и нету за тобой никаких проступков… Ты ведь из мест далеких и странных. И там у вас много чего такого позволено, причем такого, за что у нас сразу за Акатуй загонят… Наши умники считают, что и в Славене так будет, как у вас там сейчас… Да… Но нынче здесь и сейчас жить следует так, как это предписано законами церковными и светскими. А их не то чтобы много. И на некоторые малости око государево можно и сощурить, особенно если удалец набедокурил не со зла или корысти ради, а так… по недомыслию. Тем более если проштрафившийся добрый молодец – человек заслуженный и известный… Да… Вот нам с тобой и предстоит это выяснить: кто ты? Заблудшая овца или волк в овечьей шкуре? Скажи мне, – другим тоном заговорил дьяк, видимо, под запись, – Василий Тримайло, обращался ли ты за советом или за помощью к зловредным демоническим силам, в просторечьи именуемым чертями? Да ты не отвечай, ишь как вскинулся. И так знаю, что и беседовал, и жертвы приносил врагам рода человеческого. А ведь это, Василий, смертный грех! Про преступления твои ясность имеется полная, а теперь давай про помощь, которая тебе так нужна и которую ты так ждешь. Воеводу я сейчас же извещу о твоем аресте. Моя ошибка, что раньше этого не сделал! И ты думаешь, что Осетр мятеж поднимет? И дружинушка княжеская доблестно каземат энтот по камешку разнесет, а сыскных служак на окрестных дубах развесит? Забудь! Покуда дознание идет, никто и пальцем не пошевелит, побоятся други твои. А вдруг ты правда еретик опасный? За душу свою и Осетр, и товарищи твои пекутся не меньше, чем о бренном теле. Так что от вояк помощи не жди. Никто из них вызволять тебя не придет. Теперь другой твой товарищ боевой: принц Азамат и присные его, поганцы мрассу. Дружка твоего неумытого на Славен бежать и грабить уговаривать два раза не надо. Вмиг примчится. Да только не сейчас! Они с Жучилем за трон свару затеяли – орды собирают. Чтобы в поле выяснить, кто на карлукский трон султаном усядется, набеги на земли соседние вершить, а кто на кол, рядом с храмом Бархудара, и на корм воро́нам пойдет. Стало быть, снова мимо! Не до тебя Азамату, не придет! Дальше… Есть еще не запрещенные законом, но и не признаваемые Церковью духи леса и воды. Так они в человеческих городах силы не имеют. Значит, спасать тебя нет у них возможности! Остаются только те, про которых лишний раз упоминать не стоит: адские работнички, рогатые и нечистые. Только, как опыт показывает, не спасают они слуг своих, незачем им, видно, хватает вашего брата на свете! Вот ты сидишь там с гордым видом и думаешь, что ничего не говоришь, но твое лицо и тело достаточно красноречивы! Ты не возмущаешься, не кричишь, что не виноват, дескать, мы зря теряем время, – ничего похожего на ярость несправедливо обвиненного! А это означает только одно – ты совершил все то, о чем я сейчас говорил! – Михайло Вострый сделал многозначительную паузу и продолжил: – Теперь, согласно формуляра, я должен тебе показать орудия пыток, так что смотри и трепещи! Этими штуками мы тебя пощекочем, если упорствовать в грехах станешь!
Два ухаря, которые рылись за спиной дьяка, показали мне раскаленные добела щипцы и ножницы для стрижки баранов, отточенные до невероятной остроты. Если брызжущий окалиной металл навевал смутные ассоциации о каких-то производственных процессах, то сверкающие лезвия ножниц тихонько звенели, потревоженные резким движением, и этот звук проник до костей. Мурашки величиной с кулак побежали от поясницы до затылка и взъерошили волосы на голове не хуже пятерни.
– Что, пробрало? – вскрикнул Вострый, довольно улыбаясь. – Теперь уже не такой уверенный, правда?!! Ладно, хватит с тебя… На сегодня… А еще помысли на досуге про то, что мы любого человека погладить кожаным правдоделом вправе… Знаем ведь,
