Вострый замолчал и махнул рукой куда-то вбок. Стена за моей спиной пришла в движение. Я вместе с лавкой сделал круг и очутился в другой комнате, крошечной и вонючей, слегка освещенной крохотным масляным огоньком, который горел в убогой медной лампаде. В его дрожащем слабом свете все виделось в оттенках серого цвета, как в старом кинофильме. Не хватало только характерных полосок. Кажется, они называются сепия… Или это коричневый карандаш для художников-графиков? Мысли мои скакали, как напуганные кролики, избегая главного вопроса, над которым стоило призадуматься, но я сам запрещал своим думам касаться этого черного провала – дыры, где пылала темным огнем моя виновность! Да, я делал то, в чем собирается обвинить меня Вострый! А ведь он всего и не знает, не может знать! А если бы все мои помыслы и деяния стали бы ему ведомы – гореть мне посреди Славенской площади!
Я прилег на лавку, надеясь забыться, но не тут-то было: цепи тянули руки и ноги вниз, страх будоражил нервы. В ушах стоял звон бараньих ножниц, перед глазами мелькали начисто отхваченные гениталии в водопадах крови. Сон улетел из моей камеры так далеко, что его теперь и не дозваться.
Я вскочил с лавки и зашагал из угла в угол, от стены до стены, гремя оковами и слегка подвывая, как неупокоенное привидение. Ощущение полного бессилия перед равнодушной государственной машиной подавления захватило меня целиком.
Как мне казалось, я ничего плохого не делал, а все поступки совершал, стремясь только к благу, причем не искал никакой прибыли для себя, старался для друзей. Для Славена! Но формально Вострый прав – встречался с нечистыми, колдовством не брезговал, с духами воды и леса дружил – все правда!
Но признаваться во всем этом у меня не было никакого желания. Ведь именно этого ждет от меня сыскной дьяк: покаяния и подробного рассказа обо всем, что случилось в Славене. Мне бы теперь кого-нибудь из дворовых или дружины не подставить: они-то и вовсе ни при чем!
А про Зарю и Беляну вообще лучше не думать. Если их привлекут – признания не избежать! Ужасная раздвоенность порождала в душе полный раздрай и желание исчезнуть, просто чтобы не мучиться и не стать причиной страданий других дорогих мне людей… Никогда я не был так близок к самоубийству… Взгляд невольно обшарил камеру в поисках способа лишить себя жизни. Мои поиски удобного крюка или острой грани прервал скрипучий кашель откуда-то снизу!
Источником звука был невысокий, наголо бритый мужичок, который стоял в углу, возле нар, и с интересом меня разглядывал. Он был полуголый, в черных кожаных штанах и тапках на босу ногу. Его тело, руки, шею покрывали синие татуировки. Диковинные звери, полуголые девицы, пушки и ядра, мечи и кинжалы, церкви и святые – все, что положено отобразиться на коже частого гостя «мест не столь отдаленных». Да, насколько они близки, эти самые места, меня крепко убедили совсем недавно. «Оп», и ты уже здесь!
– Ну, чего уставился, дылда?! – хрипло прокаркал уголовник и уселся на нары с ногами, достал из кармана штанов кисет и трубку, набил деревянную чашечку курительного прибора табаком. Скрутил из соломы небольшой жгут и прикурил от светильника. – Здорово, что ли, болезный! – поприветствовал меня новый сосед и выпустил изрядный клуб дыма. – Чего мечешься, цепью гремишь, добрым людям спать не даешь? – И тут же, не дожидаясь ответа, продолжил: – Знаю, что тебя гложет, Вострый застращал, заставил вину почувствовать… На это лекарство есть: раз решил, что грешен, признай тогда, что и все вокруг не святые, а прежде прочих – сам думный дьяк Михайло! Ловко у него грузить оступившихся получается – потому что сотни людей на дыбу, а то и на смерть отправил, руку-то и набил, ирод! Ухватка у него змеиная – в уши заползет и шипит, даже когда нет его рядом – вот ведь гнида липучая… А ты, богатырь, не бзди, глядишь, и рядом с твоим огородом, подвода с говном перевернется, не сумлевайся! На-ко вот, дерни. – Каторжанин протянул мне свою курительную трубку.
Сизый дым наполнил камеру, лез в глаза, в нос, сушил рот. Я с отвращением замахал руками, загремели цепи, напомнили о моем безнадежном положении. Отчаяние снова овладело всеми моими мыслями, и я рухнул на нары рядом с товарищем по несчастью и долго сидел, не произнося ни слова. Сосед тоже помалкивал, пыхтя, как паровоз. Дым уже не раздражал меня, и я, честно говоря, был рад, что рядом кто-то есть, пусть даже и курящий. Усталость и переживания дали о себе знать, я начал подремывать.
– Меня, кстати, Игнатием кличут, – разбудил меня сосед, протягивая свою разрисованную ручонку.
– Василий, – представился я, аккуратно пожимая сухую длань нового знакомца.
– Ты, я смотрю, покемарить хочешь, – заметил Игнатий и спрыгнул с нар, – ложись, не стесняйся. Я в другую камеру покамест схожу. Там тоже пряник[113] мытарства душевные развел до красных глаз…
– Постой, постой! – проснулся я. – Ты, что же, через стены ходить можешь?!!
