Амон сидел на кровати и вертел в руках телефон, слушая Эбби. Он устраивался поближе к окну, чтобы ощутить солнечное тепло, пусть и не такое яркое, какое бывало, когда светило солнце.
Этого никто не смог отнять и вряд ли сможет. Амон сам был солнцем, его продолжение, воплощение. Он не мог больше видеть свет, но всегда его ощущал. И теплую ласковую силу солнца. Горячий мёд и расплавленное золото. Амон чувствовал его кожей, невидящими глазами и невольно поворачивал голову в сторону окна, будто подсолнух.
— Нефтида позвала в галерею! Она говорит, у меня неплохо получается рисовать. И мне нравится, я хочу попробовать, хотя многому надо научиться.
— Ага.
— Ты меня вообще не слушаешь? — вздохнула Эбби. — У тебя маленький шкаф.
— Да выкинь половину моих вещей. Я всё равно не вижу между ними разницы.
— Зато я вижу.
Она действительно по утрам совала ему под руку вещи, которые казались Амону одинаковыми на ощупь. Но Эбби заставляла выбирать, рассказывая, что это.
Она оставалась рядом, хотя Амон никогда на этом не настаивал. Чудовище Апоп спала многие сотни лет и видела сны об этом мире — как и другие монстры. Но она стала первой, кто, проснувшись, пришел к богам. И первой, кто вошел в пантеон — благодаря Амону, увидевшему такое решение.
Солнечный бог и темная змея. Кто-то из них должен был убить другого. Но они вместо этого предпочли любить.
Амон помнил, как когда-то давно считал, что змеи холодные и склизкие. Пока однажды Анубис не поймал в пустыне какую-то змейку и сунул ее прямо в руки Амону.
Она оказалась теплой и очень приятной.
— Эбби… ты не думала, что я могу таким и остаться? Мою силу использовали для Ключа. Зрение исчезло, и я сомневаюсь, что оно восстановится просто так.
Амон хорошо помнил глаз Гора, который был случайно поврежден силой Анубиса. Его не смогли восстановить. Что если с его зрением будет та же история? Только нельзя создать новое.
Он ощутил пальцы Эбби на своих руках она вытащила телефон, который он, оказывается, непроизвольно сжал. Убрав его в сторону, Эбби обхватила его ладони своими и сказала:
— Может, ты останешься слепым.
Это звучало так, что у Амона перехватило дыхание. Одно дело, говорить самому, в глубине души надеясь, что всё не так. Другое — слышать со стороны. Как приговор. Как топор палача — голову обратно не приделать.
— Но какая разница, Амон? От этого ты не станешь меньше собой.
После того, как он рухнул в бездну, дыхание снова вернулось. А с ним и внезапное осознание, что это правда. Пусть неудобно, страшно и больно, но он может с этим справиться. Особенно когда рядом есть те, кто готов его поддержать.
Руки Эбби скользнули выше, ее пальцы провели по губам Амона. Если она будет рисовать, он не сможет увидеть ее рисунков. Но если ей нравится это дело, то пусть занимается именно им. Эбби столько лет видела сны, но не жила, теперь она, понятное дело, хотела всего.
Она хотела.
Коротко выдохнув, Амон поднял руки и неловко обхватил ее за талию. Но после этого ощутил себя куда увереннее, у него никогда не было проблем с прикосновениями. Он осторожно потянул Эбби на кровать, уложил и ловко уселся верхом.
Он хотел ощущать ее под собой, и это придавало уверенности. В постели за долгую жизнь Амон бывал и с мужчинами, и с женщинами, и с теми и другими одновременно. Но всегда предпочитал женщин.
Можно представить, что они просто в темной комнате с выключенным светом.
Амон запустил руки под свитер Эбби, погладил ее кожу, рёбра, наткнулся на ткань белья. Раньше прикосновения Эбби иногда обжигали, она ведь змея, которая может убить солнце. Но с тех пор как исчезло зрение Амона, ничего подобного не было ни разу.
Может, потому что им нужно было принять друг друга до конца.
Может, потому что Эбби нужно было остаться рядом, осознанно и когда всё так непросто.
Может, потому что Амону надо было оказаться в темноте, чтобы лучше прочувствовать мглистую сущность Апоп-Эбби.
— Ну! Что ты медлишь.
Ее рука скользнула ему между ног, легонько поглаживая.
Смущению Эбби еще не научилась. И Амон подумал, что об этой человеческой черте ей лучше не рассказывать.
Ему не нужно было видеть, чтобы раздеть ее. Застёжки белья он давно научился открывать двумя пальцами, а Эбби только нетерпеливо подгоняла.
Амону всегда нравилось воспринимать мир тактильно. Сейчас это стало ярче, но наконец-то он мог ощутить Эбби не только кончиками пальцев. Больше, чем ладонями. Губами. Он мог прочувствовать ее всей коже, прижаться к ней.
Ощутить себя внутри.
Эбби коротко вскрикнула, и Амон замер, не уверенный, не сделал ли больно. Он не мог увидеть ее лица, не знал, какое на нем выражение. Но ладони Эбби вцепились в его плечи, и она сама подалась ему навстречу.
Ее чуть солоноватая кожа, ее косточки под его пальцами, изгибы ее податливого тела, ее затвердевшие под его языком соски, ее стоны в его раскрытые губы.
Он хотел изучить ее всю. Ладонями, собственной кожей.
