Что раковины старых кастаньет
хранят в себе?
Изгибы рук и тела
и россыпи триолей тарантеллы,
и звон дождя серебряных монет.
Что молодое терпкое вино
хранит в себе?
Лозы упругий локон.
До той поры, как стать игристым соком,
в земле дремало косточкой оно.
Что тлеющий под пеплом уголёк
хранит в себе?
О чём, мерцая, помнит?
О трепете листвы в июльский полдень
иль об огне, что отдохнуть прилёг.
Моё стихотворение, лети.
Я вижу, ты с листа вспорхнуть готово.
Я верую – в начале было Слово, –
и отпускаю.
Доброго пути.
Вырастаю из ранних стихов,
как из детских пелёнок,
как печаль вырастает из сумрака белых ночей;
и всё глуше влюблённостей хор,
где мой голос так тонок,
и зима – холодней,
и отчаянье всё горячей.
Мне давно уже тесно в стихах,
где пронзительна нежность,
но душа нетерпима, как прежде, ко всякому злу.
Прихожу в эту жизнь
и преодолеваю рубеж, но
не могу обучиться простому её ремеслу.
Как и прежде, иду напролом,
прямиком – по сугробам,
как и прежде, в осеннюю пору светло и легко,
только вот маловаты стихи,
словно детская обувь,
и опять всё с нуля начинать
и опять – босиком.
Я из прожитых дней вырастаю.
Податливой глиной
мне казались слова, что росли под рукою моей.
Но не подлинной правдой
стихи обернулись –
подлинной; –
чем их легче читать – тем рождались они тяжелей.
________________
* Подли'нная правда – правда полученная под лином (лин, подлинник – орудие палача) – под пытками.
Ещё один вариант: линь, линька – полоса кожи, вырезаемая со спины при дознании.
Не примеряла одежды поэта,
просто, однажды плутовке-судьбе
вдруг побродить захотелось по свету,
вдоволь вкусив от лишений и бед.
И – босоногая, в платьице тонком,
мерой земной отмеряя свой срок,
шла я, а вслед мне смеялась плутовка:
«Как тебе мой, горемыка, урок?!»
Шла через подлость и через наветы,
через зыбучую, вязкую лесть,
этими тропами ходят поэты,
если случайно задержатся здесь.
Ходят в предчувствии светлого мига,
каждое слово лелея в строке,
чтобы плясало в ней шалую джигу
рыжее солнце на белом песке.
Дальше, как водится: руки – синице
и журавлиному клину – душа…
Не надоело в поэты рядиться?
Вдруг да услышится.
Не искушай!
Тяжкий крест ли, данность Божья ли,
добровольная аскеза ли...
то бессонницей тревожили,
то в забвенье вены резали.
Слово, Слово моё логово,
в нём зализываю раны я,
Как известно, Б-гу - Б-гово,
а поэту – участь странную.
Избавленье ли, проклятье ли
крест изгойством коронованных,
не страшись, поэт, распятия, –
не минует всё одно оно.
Дверь захлопнуть – дело верное.
От окна бы кто помиловал...
Но парит поэт над скверною,
наделённый древней силою.
Оставляю Б-гу - Б-гово,
принимаю участь странную.
Не касайтесь только логова –
в нём зализываю раны я...
Всё же весна.
Пусть вот так, не спеша,
перемежая дожди со снегами,
робким этюдом, застенчивой гаммой,
шумной, взъерошенной стайкой стишат.
Всё же весна.
Проливается свет
солнца в улыбки и взгляды прохожих.
Воспоминания-тени тревожат
прошлых.... а, может быть,
будущих бед.
Всё же весна.
Из домашних темниц
марту навстречу торопятся люди,
И наполняются праздные будни
музыкой ветра и пением птиц.
Всё же весна...
Просыпайся, душа!
Впору и крылья пришлись и пуанты;
Слушай... Тебе предназначена мартом
стайка взъерошенных свежих стишат.
На страницах книги твоей
я открыла город,
узнавая улицы,
лица узнавая,
и колодца старого
ржавый ворот
проскрипел,
что есть здесь вода живая.
По страницам книги твоей
я брела несмело,
всё ждала, что кто-нибудь –
да вот-вот окликнет,
но, похоже, нет никому
до меня здесь дела:
тосковали,
плакали…
а потом привыкли.
На страницах книги твоей –
с прошлым по соседству
расправляет будущее
паруса ли?
Крылья ль?
Всё, о чём мечталось тогда –
в босоногом детстве,
стало болью,
буднями,
стало пылью.
По страницам книги твоей,
к пристани далёкой,
где давно уж на воду
спущен кем-то ялик,
я дошла,
хоть выпал мне путь нелёгкий,
и самой не верится –
я ли это…
я ли?
По страницам книги твоей я пришла к себе.
Отчего же снега белей лист последний бел.
Взвешиваю каждое слово,
словно не осталось их вовсе,
словно за прощальным уловом
невод свой забросила в осень,
словно, листопады листая,
только им пытаюсь я вторить,
чтобы стихотворную стаю
не сгубить в реторте риторик.
Чтобы не личиной, а ликом
суть моя в словах проступала,
ну а жизнь – в стихах,
поелику,
всё большое кроется в малом.
Ведь перед людьми, как пред Б-гом,
не солгать – да не отмолчаться.
А стихов и нужно немного:
для души,
для Света,
для счастья….
Небрежно бросишь: «Женские стихи…
Поэзия – занятие мужское!»
и подчеркнёшь безжалостной рукою
огрехи, словно смертные грехи.
Потом добавишь: «Это неформат..»
и удалишься, тяжело вздыхая,
журнал оставив «толстый» со стихами,
на память – разбирайся, мол, сама.
И я увязну в языке чужом,
в конструкциях, что сердцем не согреты,
пытаясь отыскать лицо поэта,
а в памяти останется… пижон.
И буду вновь замаливать одна
все «прегрешенья» в тоненькой тетради…
А всё-таки, скажи мне, Б-га ради,
что здесь не так,
и в чём моя вина?
