и прохладны камни,
там – под проснувшимися руками –
затянет песню гончарный круг.
Благословляя на дольний путь –
к исходу лета – за птичьим клином,
в неискушённую влажность глины
вольётся тихое чьё-то: «Будь…».
О, это бремя, носить в крови
глоток божественного дыханья,
неизлечимо болеть стихами,
несвоевременно гнёзда вить
и безнадежно искать тепла,
отогреваясь средь палых листьев,
вдали от кем-то избитых истин,
не пресмыкаясь…
Не вброд, а вплавь
спешить на запах травы иссоп,
что смешан с запахом влажной глины,
к исходу лета – за птичьим клином –
чтоб обратиться в морской песок.
Поймёшь однажды,
что он – другой,
твой мир,
и чуждый и незнакомый...
По тёмным улицам, как изгой,
пойдёшь, пугаясь пустот оконных.
Всё в этом городе, как всегда:
и каждый встречный и камень каждый,
но ты проснулся,
а явь-вода,
не утоляет ни боль – ни жажду.
Воспоминаний полна река,
а ты, по-прежнему – пленник тела,
плывёшь и помнишь, что ни глотка
из вод манящих не можешь сделать.
Что ж остаётся?
Стихи писать,
тепла остатки бросать на ветер,
и стать последним из бодхисаттв*
не усомнившись, что мир твой – светел.
Но только…
вынесешь ли, скажи,
свой путь без отпусков и вакаций?
Ведь, чтобы не было больно жить,
порою лучше не просыпаться.
__________
* из бодхисаттв: здесь – Существо с пробуждённым сознанием.
Чем дальше города –
тем звёзды ближе;
там росы
холода на травы нижут,
жива да холодна
в реке водица,
и в зазеркалье дна
луна глядится.
Спешит минувший день
луне навстречу,
но видится в воде
далёкий вечер:
распахнуто окно
и пахнет хлебом
в том доме, где давно
ты был и… не был.
Печалью вечера
на сердце носим,
и тянет во вчера,
и ближе осень,
и кажется – пора,
ведь всё сказал ты,
и кажется вчера
теплей, чем завтра.
У каменной плиты –
на перепутье –
почувствуешь и ты,
как рвутся путы,
прильнёшь к стволам берёз
рассветом летним
и светом первых звёзд,
и звёзд последних.
Видать и мне
отпущено сполна
испить из чаши бдений у окна –
из темноты пугающе-манящей,
и приручая эту темноту,
уверовать, что мудрость обрету,
узнав, что только ищущий обрящет.
Видать и мне отпущено стареть,
Париж увидеть и…не умереть
от разочарованья и досады,
и видеться среди живых живой,
и запасаться лунною травой,
спускаясь в полнолуние с мансарды,
чтоб пережить и боль, и смерть друзей,
и поголовье выскочек-ферзей
с повадками подобострастных пешек…
Молить о снисхожденье небеса
и получать,
а стало быть – писать,
не опасаясь гаденьких усмешек.
Всё просто –
мне отпущены сполна
и неба синь, и моря глубина,
и первоснежья миг,
и – первоцветья,
чтоб в каждом дне минувшем видеть свет,
и на любой вопрос найти ответ,
а на последний так и не ответить.
Отсчитываю летние деньки
от воскресенья и до воскресенья
и вспоминаю о дождях осенних,
что так недосягаемо… близки.
И тают крики перелётных птиц,
и воды рек неспешно засыпают
и сонные деревья осыпают
обрывки кем-то прожитых страниц.
Смещение пространств…
Смешенье лиц.
Вдруг, умерли слова во мне.
Грущу,
страницы пожелтевшие листая;
есть среди них одна – полупустая,
и я её ищу, ищу, ищу.
Пускай
и мне никто не обещал,
что до конца испишется страница,
я не могу с внезапностью смириться,
как со стихом, рождённым… с о о б щ а.
Осознаю, что трачу время зря,
посмеиваясь над собой и зная,
что в мир иной, где жизнь течёт иная,
день новый, новым словом начиная,
я выйду белым утром октября;
И лёгкий шаг мой, словно мастихин,
оставит след, посеребрённый льдами,
у дома, где снегами опадали
в мои ладони первые стихи.
Их не было нужды запоминать,
всего-то нужно было только вспомнить…
Но таял снег,
и было нелегко мне
остатки талых слов в руке сминать.
Снег таял,
начинался новый день,
и к новой жизни возрождался кто-то,
и отступала сумрачная тень,
и новый снег лежал за поворотом;
В том доме говорили: Покрова,
и пряный дух тянулся с сеновала…
и оживали мёртвые слова,
и я – как будто – с ними оживала.
несколько раковин каури
спящих в моей руке
помнят о временах
давно канувших в Лету
я разжимаю ладонь
и вижу как на песке
проявляются имена
и тут же уносятся ветром
сто властелинов мира
играющих словом вечность
один из них обнажает меч
но…
несколько раковин каури
цена жизни раба
и статуса господина
их уравняет смерть
спящих
в сандаловых гробах
с теми кто в общей яме
все перед ней едины
несколько раковин каури
тихо в руке лежат
чей-то застывший крик
или чья-то усмешка
как это всё-таки страшно
время в руке держать
не думать не говорить
знать что всё будет смешано
лишь мириады песка
поющие под сирокко
вспомнят
как чья-то рука
раковины до срока
выронила
раковина каури
спит в ладони пустой
ветер тростник ломает
в ауре цвета индиго
вспыхивает золотой
лжёт Покрывало Майи
Даже, если всё расставит
время по местам,
даже, если ближе станет
тот, кто дальше стал,
годы вытянутся в мили
и сведут «на нет»
череду имён, фамилий,
званий и побед.
Неразменною монетой
притаится вздох,
да печали перманентный,
«сахарный» ледок.
Близко будешь –
далеко ли –
жажду аз воздам
утолит и упокоит
тёмная вода.
