Больше Лайма от него ничего путного не добилась. В последний момент она вспомнила про желтый шарфик и спросила, не видел ли он когда-нибудь на ней такую вещь.
— Шарфик? — Государев наморщил высокий лоб. — Не помню. Да мы и встречались с ней последний раз сто лет назад. В гости друг к другу не ходим, а случайно столкнуться нам просто негде.
— Понятно, — кивнула Лайма. — У вас разные тусовки.
— Вот-вот! — расцвел артист и тут же снова нахмурился:
— Может, надо что-нибудь? Ну… Не знаю. Назначить вознаграждение за сведения о Сонином местонахождении? Это ведь иногда помогает?
— Помогает, — кивнула Лайма. — Вы обдумайте этот вопрос и позвоните мне, ладно?
Она нацарапала для него номер своего мобильного телефона. Артист сказал на прощание:
— Я бы вас подвез, но мой ужин еще не готов… Я так голоден, что просто в глазах темно.
— Да что вы, что вы! — замахала руками Лайма. — Кстати, а вы сами водите машину?
— Сам, — гордо ответил Государев. — С шоферами я не уживаюсь. Если уж совсем устаю, вызываю такси.
— У меня старенькая «девятка», — вздохнула Лайма, втайне рассчитывая на ответную откровенность. — Еле-еле дышит. Пришлось в ремонт отдать, масло потекло.
— Я свою «девятку» давно продал. Взял себе недавно крутую иномарку, вы же понимаете — положение обязывает. Каждая собака смотрит: а на чем это у нас Государев ездит? Люди такие любопытные, прямо как белки! Верите ли — их интересует даже марка моего холодильника, что уж там говорить об автомобиле!
Лайма полюбопытствовала, какого цвета иномарка, и Государев сообщил, что черного. Вопрос был задан просто так, на всякий случай. Потому что из головы у нее не шли слова Сониной соседки Поли. О том, что Соню, возможно, поджидала большая белая машина с тонированными стеклами. В автомобилях Поля совсем не разбиралась и даже показать на фотографиях из автожурнала похожую машину не смогла.
Выбравшись из ресторана. Лайма немедленно позвонила Любе Жуковой, чтобы поделиться новостями.
— Петька все орет? — сочувственно спросила она.
— Ты себе не представляешь! — ответила Люба. — Я замучилась так, как будто вагоны разгружала. Ношу его на руках, а он с каждым днем все тяжелее и тяжелее делается. Мне кажется, мои дети так быстро не росли.
— Люба, я чувствую себя свиньей, — призналась Лайма. — Это я должна сейчас сидеть с Петькой!
— Не ты должна, а Соня, — возразила та. — Родная мать.
Лайма рассказала ей о встрече с Государевым так подробно, как только могла.
— Думаешь, он не врет? — спросила Люба. — Наверное, ты бы почувствовала, да?
— Понимаешь, он постоянно играет на публику. Пойди разбери — врет или нет. Не знаю. Даже если врет — как его разоблачить? После нас с Болотовым только соседка Поля столкнулась с Кисличенко возле метро. С тех пор о ней ни слуху ни духу.
— Прямо хоть объявление в газету давай, — вздохнула Люба. — Кто видел женщину, соответствующую описанию, там-то и тогда-то, просьба обратиться к нам.
— Государев предложил назначить вознаграждение за любые сведения о Соне, — вспомнила Лайма. — Хорошо бы, не передумал. Вдруг это поможет?
— Вознаграждение? По телевизору объявят? Да мы захлебнемся в звонках! Нам с тобой такого понарасскажут!
— Одно я могу пообещать тебе твердо, — решительно закончила Лайма. — То, что я завтра встречусь с Возницыным и все ему расскажу про Петьку. Он сам должен решить — нужен ему ребенок или нет. Если нужен, пусть проходит тесты на отцовство и тоже впрягается в этот воз. А если не нужен, мы хоть рассчитывать на него не будем.
— Я на него и так не рассчитываю, — призналась Люба. — На твоего Болотова я больше полагаюсь. Он себя проявил просто героически. Сегодня притаранил подгузники и две коробки всякого пюре. Потратился, конечно. Еще накупил детской косметики — тальк, шампунь, мыльце… Это он через Петьку о тебе заботу проявляет, учти. Надеюсь, у вас все нормально?
— В общем, да. Просто у меня сейчас очень напряженный период, и Алексею это не нравится.
— Ну вы же решили пожениться! — сказала Люба снисходительно. — Он чувствует себя ответственным. Ему уже хочется верховодить.
Совершенно неожиданно Лайма представила себя в фате и белом приталенном платье, а Болотова — в элегантном черном костюме и длинных, словно морда крокодила, штиблетах. Они идут по широкой аллее, а вокруг стоят гости, все улыбаются, машут руками… Наверное, ее жизнь волшебным образом изменится с этого дня. «А действительно, что изменится, когда мы поженимся? — подумала Лайма. — Только одно. Если сейчас я могу сказать Алексею: „Сегодня не приезжай“, то после свадьбы — фиг на постном масле. Он постоянно будет торчать в квартире, и деться от него станет решительно некуда. Счастье первой близости мы уже давно пережили, и свадьба, выходит, превращается в пустую формальность. Вот почему я не испытываю никакого восторга!»
Когда она сказала об этом Любе, та воскликнула:
