— Да-да, вы верно заметили — тонированные стекла. Машина какая-то непонятная. Вроде старая. Но вид еще имеет. Пожилые женщины, которые ее видели, совсем не разбираются в марках автомобилей. Девчонка села в нее, а потом снова вылезла и в гостиницу побежала. Явно что-то забыла.
Метрдотель увлекся и стал выкладывать все, что знал о преступлении, — благо Лайма внимательно слушала.
— Ну… Необязательно ее похитил тот, кто сидел в этой машине. Как она, кстати, была одета? Шикарно? Так, как я?
— Ну что-о-о вы! — Хитрый молодой человек всплеснул руками. — Вы неподражаемы.
— Да? — Лайма повела плечиком. — Значит, она оделась простенько? Выходит, это не ее ухажер в машине сидел. Может, кто другой?
— Швейцар говорит, на ней был коричневый костюм. И еще, когда она возвращалась, то повязала желтый шарфик. Желто-черный, — поправился он. — Яркий такой.
Лайма думала об этом. И даже вопросы задавала наводящие. Но когда метрдотель сказал про шарфик, едва не свалилась со стула. Что же это такое, а? Два одинаковых исчезновения! Но какое отношение Ника Елецкова имеет к Соне Кисличенко?! Никакого, ровно никакого. Только одно их связывает — они обе знакомы с ней, Лаймой. За обеими приехал белый автомобиль с тонированными стеклами. Обе получили в подарок желтый шелковый шарфик. И обе исчезли.
Вернее, Ника Елецкова не совсем исчезла. Она звонила и умоляла о помощи. Говорила, что ее хотят убить… Бедная, бедная Ника! Неужто она погибла?! А Соня?
Лайма схватилась руками за голову и едва не расплакалась.
— Вам плохо? — испугался метрдотель.
— Чего же здесь хорошего? — напустилась на него Лайма. — У вас тут полный бардак. Уж лучше я пойду.
— Идите, — обрадовался он.
— И ужинать у вас я не стану.
— Не надо.
Он семенил за ней до самого выхода и даже дверь придержал, хотя она не собиралась давать ему на чай и он это отлично знал. «Надеюсь, она не встретит по дороге своего приятеля и он не затащит ее обратно», — с надеждой подумал метрдотель и обмахнулся полотенцем. Бывают же такие женщины! Выглядят, как богини, а чувствуешь себя с ними, как в аду.
Лайма тем временем остановила свой взгляд на швейцаре. Это был пожилой дядечка с услужливой спиной и мягкими руками. На лице у него посверкивала улыбка, которой он умел придавать разнообразные оттенки — в зависимости от того, кто проходил в дверь. Лайме он улыбнулся, как положено: мало ли, с кем она хороводится? Греха не оберешься.
— Ну что, — вполголоса спросила она, подойдя поближе, — схватили того индуса? Или милиция по-прежнему рыщет по этажам?
Пусть думает, что хочет. Что она тут живет, а он ее просто не запомнил. С женщинами всегда так. Надела новое платье, волосы распустила — другое лицо. Он ни за что не рискнет задавать вопросы.
Швейцар действительно не рискнул. Они здесь, в гостинице, все утро муссировали слухи о случившемся. И милиция опять же постояльцев опрашивала. Может, и эту тоже на допрос возили.
— Ищут, — негромко ответил он. — Найдут обязательно. Куда у нас иностранцу деться? Да еще с желтой мордой. Не станет же он жить в лесу, верно? Как виза кончится, его и схватят…
— А я ведь тоже утром видела эту.., пропавшую, — неожиданно сказала Лайма. — Когда она вернулась ненадолго. Меня милиция про шарфик спрашивала. Так я узор забыла. То ли там запятые были нарисованы, то ли пауки…
— Такие штучки, — швейцар оживленно поводил указательным пальцем по воздуху, рисуя на нем узоры. — Как улитки, знаете? Закрученные.
— Вот такие?
Лайма достала из сумочки крохотный блокнот и нарисовала что-то вроде скрепки.
— Почти, — сказал швейцар и вырвал у нее ручку. — Они более круглые. — И ловко изобразил закорючку. — Яркий шарфик, заметный.
— Верно, — кивнула Лайма. — Я еще подумала — зачем надевать такую желтизну, прямо глаза режет.
Она дала швейцару сто рублей и еще потрепала его по плечу. Вдруг придется сюда вернуться? Так пусть в следующий раз он будет добр к ней.
Очутившись на улице, Лайма поправила сумочку на плече и расслабленной походкой направилась за угол. Машину пришлось припарковать в ближайшем переулке. Оставлять ее прямо перед входом в гостиницу не хотелось — мало ли кто обратит на нее внимание. Запомнит номер… Этого нельзя было допустить.
Уже стемнело, зажглись фонари, забегала-замигала реклама. Освещенные витрины выглядели в сто раз привлекательнее, чем днем. Разодетые в пух и прах манекены таращились на Лайму огромными раскрашенными глазами. Переулок был почти пуст и освещен кое-как. Все учреждения, расположенные здесь, давно закрылись. Где-то впереди, возле маленького ресторанчика, хохотали девицы, которых задирала компания молодых парней.
