Когда я проснулся, день клонился к закату. Праздничный золотисто — розовый свет озарял закопченные стены, теплым облаком обнимал Суил. Это было так хорошо, что казалось неправдой. Я жив. Я дома. Я рядом с Суил.
Суил обернулась; встретились наши взгляды, и жаркий румянец зажегся у нас на щеках.
— Ну слава те, господи! Я уж думала, вовсе не проснешься!
Я кое — как сел. Тело было чужое, вялое, и рука болела, я все не мог устроить ее поудобнее.
— Болит? Ты, как засну, ну стонать, да так жалостно! А после, слышу, бормочешь: «Эв, Эв». Злой сон, да?
— Да. Как погиб мой друг. Он мне часто снится.
— Добрый был человек?
Я усмехнулся, потому что не знал, добрым ли был Баяс. Мне хватало того, что он так талантлив, что у него такой цепкий и беспощадный ум, что он еще мальчишкой никогда не смотрел мне в рот, а ломился своим путем. Я многое в нем любил, но это то, что касалось работы; каков он был вне ее, я не знал и знать не хотел. И все — таки Эв был мне дорог… так дорог, что я никак не привыкну к тому, что его нет.
— Есть — то хочешь?
— Как зверь.
Она засмеялась.
— А где мать?
— В храм пошла, отмолиться. Так уж она измаялась, сердешная!
— Суил, — тихо сказал я. — Ваора в Священном Судилище.
Она ойкнула и схватилась за щеки.
— Взяли еще брата Тобала. У нее в доме.
— Господи всеблагой! Так это они… за нас? А матушка… с ней — то что?
— Ей помогут, птичка.
— Так ты знал? Ты за этим к Братству пошел?
Я не ответил, но она не нуждалась в ответе: подбежала ко мне, схватила здоровую руку и прижала к своей щеке.
— Господь тебя наградит!
Я чувствовал на руке тепло ее дыхания, и счастье было мучительно словно боль. Не надо мне ничего от бога, раз ты рядом! Как жаль что я не могу ничего сказать! Как хорошо, что я не могу ничего сказать. И пусть эта боль длится как можно дольше…
Опять нас забыли; никто не стучал в окошко и не пятнал следами снежок у ворот. Я знал, что они не оставят меня в покое. Так, передышка, пока заживет рука.
От безделья я снова засел за расчеты. Досчитал передатчик и попробовал прокрутить одну из идей, отложенных из — за Машины. Тогда многое приходилось отбрасывать — все, что не было очевидным. Зря. Красивая получилась штука, теперь я жалел, что пошел другим путем. Я получил бы регулируемую фокусировку по времени, используй я в интаксоре этот принцип.
Старуха косилась, но молчала, а Суил поглядывала через плечо. И — не выдержала, спросила, когда матери не было дома:
— Тилар, а это по — каковски?
— По — таковски.
— По вашему, да?
— По нашему.
— А про что?
Я засмеялся, здоровой рукой поймал ее руку и потерся щекой. Как жаль, что она ее сразу же отняла!
— Тилар, а правда, что ты колдовать умеешь?
— Уже выяснили, что нет.
Она быстро глянула на завязанную руку и испуганно отвела глаза.
— Слышь, Тилар, а у тебя кто есть в твоих местах?
— Никого.
— Ей — богу?
— Ей — богу. Родители умерли, была одна женщина, да и та бросила, когда я попал в тюрьму.
— Вот стерва!
— Почему? Значит, не люблю.
— А ты простил?
— Я думаю, со мной ей не было хорошо. Для меня ведь главное было дело. Сначала дело, а потом она. Ей немногое оставалось.
— Больно ты добрый! Я бы сроду не простила!
— А я и не вспоминаю. Отрезано. А ты, Суил? Кто — то есть?
Она засмеялась.
— Матушка, да братья, да дядя Огил.
— И все?
— Ой, Тилар! А то б я в девках ходила! По — нашему, по — деревенски, двадцать — уже перестарок.
— Но ведь сватают?
— Сватают. А я не хочу. Ой, Тилар, подружки — то мои все уже замужем. Зайдешь и завидки берут. Особо у кого дети. Так — то я маленьких люблю! Возьмешь его — ну, все б отдала, только б свой! А после как спохвачусь! Матушка моя, да оно ж на всю жизнь! Дом, да дети, да хозяйство — а о прочем думать забудь. Я ж, отец еще был жив, а уже по связи ходила, как мне теперь в дому затвориться? Ой, не судьба мне видно. Может, оно и перегорит, да кто ж меня тогда возьмет?
— Милая! — я снова взял ее руку, и она, задумавшись, не отняла ее. — И никто не нравится?
— А кто? У деревенских — то разговор короткий — за руку да на сеновал. И лесные… тоже дай ослабу, так сразу руки тянут. Мне б такого, как дядь Огил иль ты…
— А что в нас хорошего? Старые, страшные. Хотя Огил, пожалуй, красив.
— Да и ты ничего, — сказала она простодушно. — Только что худющий, так оно наживное. Я ведь не малая девчонка на лица заглядываться. У вас с дядь Огилом другое: зла в вас нет.
— Разве?
— А ты не смейся! Со стороны — то видней! Помнишь, как стражник за мной увязался? Место пустое и нож у тебя: я — то думала сразу кончишь. А ты разговор затеял — ведь уболтал, отпустил живого! Я и подумала: дядя Огил тоже такой — убивать не любит.
— Суил, — начал я, но она меня перебила:
— Не надо, Тилар! Я ж не слепая. Обожди. Не торопи меня!
Настал день, которого я боялся. Появился Ирсал. Поздно вечером он пришел; хмуро было его лицо и плечи горбились под тяжестью страшной вести. Поздоровался, сел на скамью, уронил между коленями длинные руки.
— Казнят их завтра.
— Кого?
— Женщину ту. Мужика, что у ней взяли.
Суил то ли всхлипнула, то ли застонала и бессильно привалилась к стене. Синар обняла ее за плечи.
