Это была единственная наша размолвка: я велел вывести войска из Лагара, когда нашим переговорам было еще далеко до конца. Конечно, Эраф был прав — нам это здорово повредило. Так повредило, что пришлось обращаться к Тубару. И все — таки я тоже был прав. Крир стоит под Биссалом, это всего пять дней до восточной границы, и кеватцы уже не застанут нас врасплох.
Прежняя улыбка шевельнулась на губах Эрафа.
— А почему он извещает об этом именно вас?
— Потому, что именно я его об этом просил.
— А зачем вы его об этом просили?
Вот неугомонный старик! Еле жив — и все равно не смирится с вопросом без ответа. Должен выяснить, докопаться, разгрызть орех до ядра. Господи, как я его любил в такие минуты!
— Чтобы знать, возвращаться ли мне в столицу или ехать прямо в Бассот.
— Господи помилуй, уж не из железа ли вы, биил Бэрсар? — вскричал старик удивленно.
— Увы, мой друг, только из плоти. И если честно — этой плоти очень хочется отдохнуть.
Как ей хотелось отдыха, бедной плоти! Я устало качался в седле, засыпал, просыпался, Отвечал на вопросы, что — то спрашивал сам, а дремота уже лежала на плечах теплым грузом, закрывала глаза, навевала грезы. Так хорошо было грезить, как я, вернувшись из странствий, войду в свой дом — в тот единственный дом на свете, который я вправе назвать своим, — и там меня встретят Суил и мать…
Но в сладостях этих грез таилась горечь; она будила меня, возвращала усталость и боль в измученном теле — и мысли. Нерадостные мысли, от которых некуда деться.
Я не могу вернуться в свой дом и повидать свою мать. Она в залоге у Братства. Если я изменю, они убьют мою мать. Нет, я не изменю. Лучше я сам приду к ним в надлежащее время. Как я легко смирился со своей несвободой! Есть ведь Баруф, и он мне может помочь. Сможет? Конечно! И я попаду к нему в руки. Цепь на цепь, несвободу на несвободу? Лучше уж Братство, оно может отнять только жизнь. Я стыжусь этих мыслей, мне тягостно и противно так думать. Баруф — мой друг, он любит меня и желает мне только добра. Да! И желая добра, он поможет мне сделать выбор, очень нелегкий выбор, который еще предстоит. В том и беда, что выбор еще предстоит, и выбрать я должен сам.
Я еду и думая о Баруфе, и эти мысли горьки, как желчь. Мы слишком похожи и слишком нужны друг другу, мы вместе — страшная сила, и это пугает меня. Мы ничего не хотим для себя, наша цель благородна, и поэтому мы опасны вдвойне. Всем можно пожертвовать для благородной цели: счастьем — чужим и своим, — жизнями… даже страной. Ох, Баруф, неужели я тебя брошу? Неужели мне придется встать у тебя на пути?
Наш караван доплелся до Согора. Я отдохнул пару дней, простился с посольством и вместе с Эргисом отправился в Квайр. Дороги стали непроходимы: Эргис выбирал звериные тропы, где палые листья не дали раскиснуть земле.
Тощий конь Эргиса был бодр и свеж, а с верным Блиром пришлось проститься. Эргис подыскал мне пегого жеребца, выносливого, как черт, и с таким же нравом. Мы очень повеселились в начале пути, но плетка его слегка усмирила — на время. Он подловил меня уже далеко в лесу. Выбрал момент, когда я опустил поводья, вскинул задом и встал, как пень. Я птичкою пролетел над его головою и со всего размаха плюхнулся в грязь.
— Скотина! — прорычал я, едва поднимаясь. — Я тебя!..
Конь поглядел с укоризной, а Эргис заржал так, что птицы шарахнулись с веток.
— Чего завелся?!
— Н — не могу, — простонал он. — Бла — благородный гинур! А ведь смешно!
— Хватит ржать! Дай хоть глаза протру.
Эргис достал какую — то тряпку, скупо плеснул воды из фляги, и я кое — как протер лицо.
— Слышь, Учитель, ты не сердись, а?
— За что?
— А я б рассердился!
Я не сердился даже на жеребца. Собрал поводья, нащупал ногою стремя и кое — как забрался в седло. А треснулся я неплохо. Эргис поехал вперед. Молчал, молчал и вдруг обернулся:
— Одного в тебе не пойму: как это ты всюду свой? Вроде без разницы тебе — локих там, или последний мужик. И что чудно: говоришь — то по — разному, а все одинаковый.
— А мне и правда все равно. Я людей не по званиям ценю.
— Не обидишься, коль спрошу?
— Смотря что.
— Вот победим… ты что будешь делать?
— Спроси что полегче! Чего это вдруг?
— Да так. Глянул тебя в деле… похоже, что мы одного поля ягоды — тихо нам не жить. В своих — то землях ты чем жил?
— Я же вам еще в первый день исповедался. Наукой.
— А я вот засомневался. Больно ты драчливый, чтоб над книжкой сидеть.
— Моя наука — это не только книжки. Жестокая штука — не хуже войны. Все заберет — и досуг, и друзей… даже жизнь, если понадобится.
— А на кой черт?
— Для людей. Понимаешь, наука — если в добрых руках — она очень много может. Накормить голодных, согреть озябших, вылечить больных. Остановить реки, раздвинуть горы, за час одолевать многодневный путь…
— А коль в худых?
— Еще больше. Уничтожить все живое на свете — чтоб и трава не росла.
— А бог?
— Что бог?
— Спит он, что ли, покуда вы, чародеи, деретесь?
— Знаешь, Эргис, чего — то мне кажется, что богу на нас наплевать.
— Ты это брось! Есть еще царствие небесное!
Я даже коня остановил.
