— Чтобы вы поняли меня! Я вижу: вы меня судите… наверное, уже осудили — разве это честно? Вы сами толкнули меня на этот путь… Зачем вы открыли мне суть всего? Прежде я верил лишь в волю божью: захочет господь — вознесет превыше всех смертных тварей, захочет — низринет в пучину скорбей. Хоть болел я душой за дело нашего господина, все видел, все слышал, да толку мне было с того, как дитяти от золота: поиграл и бросил. Зачем вы сдернули покров с незрячих моих очей? Зачем вы мне показали, как разумно и складно все устроено в мире господнем, где нет ни худого, ни малого, а все со всем совокупно? Нет, Учитель, это не упрек, счастие всей моей жизни, что встретил я вас, что вы мне разумение дали. Ибо — каюсь я вам — прежде бывало, роптал я на господа, что худо, мол, он миром правит, коль столько в нем скорби и столько неустройства.
— А теперь не ропщешь?
— Нет! Открыли вы мне путь, а дальше я уж сам пошел. Вгляделся в дела людские, и открылось мне, наконец, что бог вершит волю через людей: избирает их и открывает им волю свою.
— И ты среди избранных?
— Может быть! — ответил он резко. — Дважды коснулся меня перст господень. В черный год мора… — Таласар шевельнулся, но Рават жестом заставил его промолчать. Сухой, горячий огонь полыхал у него в глазах, красные пятна зажглись на скулах. — Отец не даст соврать. Один я остался в дому… смерть всех выкосила — даже слуг… только меня обошла. Для чего, Учитель?
— А второй раз?
— Зимой. Когда мы шли в Бассот. Господин наш был совсем плох, мы с Дибаром вели его попеременно. На пятый день… Дибар заменил меня, и они ушли вперед, а я не мог идти. Мороз был, как пламя… он все выжигал… я сел и закрыл руками лицо… было так хорошо сидеть… я знал, что умру, и это было приятно. И вдруг — вы понимаете, Учитель? — как приказ: тебе нельзя умереть! Так надо, чтоб ты был жив!
— И ты встал?
— Да. Они ничего не заметили.
— Хорошо, — сказал я терпеливо, — пусть ты избран. Но для чего?
— Чтобы спасти Квайр! Да, я знаю, вы сочтете это неуместной гордыней. У Квайра есть господин мой аких и есть вы. Но, Учитель, победить — половина дела! Это как пашню засеять — какие еще плоды она принесет, и не заглушат ли добрые всходы плевелы?
Вам тягостна власть, господин же аких наш уже немолод, и нет того, кто наследовал бы ему. Ужель это грех, что я помышляю из рук наставника моего и благодетеля, моего второго отца принять Квайр и оберечь его во всей силе его и величии таковым, каким господин мой аких мне его завещает? Нет, Учитель, в том долг мой и честь моя, ни друзья, ни враги, ни жалость, ни слабость телесная меня не остановят!
— Поэтому ты и убрал от акиха всех прежних товарищей?
— Так вы за это на меня сердитесь? Учитель, да у самого ведь душа болит, а как иначе? Всем ведь хороши — золото, а не люди, одна беда: деревенщина неотесанная! Никак им не уразуметь: нет Охотника, есть господин наш — аких Квайра! Как раз третьего дня… Посылаю я это к акиху Тарга со спешной вестью. Нагоняет он господина нашего во дворе, в зале Совета Благородных, да как заорет: «Эй, сиятельный аких!», а коль тот не оборачивается «Да погоди ты, дьявол тебя задери!» А там не только наша знать, иноземцев полным — полно! Ну, как его после того при себе оставить? Чтоб хихикали да дурость его поминали?
— Рават, — сказал я совсем тихо, — а об Огиле ты подумал? Совсем он один…
— Да как же один, когда все при нем: Дибар, Сигар, Эргис. Да и мы — то с вами его не покинем!
Я с трудом улыбнулся и спросил Таласара, как идут дела.
— Лучше не бывало, биил Бэрсар! Прошлый год из семи приказчиков пятерых отпустил, а нынче все в деле, еще двоих взял. Слыхали, наверное, второй караван судов в Лагар спускаю!
— Слышал и рад за вас.
— Великой мудростью акиха процветает наша торговля, как никогда. А ткани в особой цене, давно их на рынке не было. Смешно сказать, биил Бэрсар, все склады опустошил! Пришлось биилу Атасару срочный заказ давать. Станет, конечно, недешево, и прибыль не та, да сейчас грех останавливаться — как бы кредит не шатнуть!
— А вы не боитесь, что Атасар подведет? Похоже, у него с ткачами нелады.
— Да, — сказал Таласар с досадой, — обнаглела чернь!
— Скоты! — процедил Рават, и злоба состарила красивое лицо. — Мало им, что аких на последнее золото хлеб покупает и за гроши продает! Налоги с них, почитай, сняли — ведь ни хлебного, ни печного не платят! — а этим тварям все мало! Так обнаглели, что не таятся. Мол, не для того весною кровь лили, чтоб опять в кабалу лезть. И когда б одни разговоры! Уж не то, что квайрские ткачи — биссалские шелковщики от работы стали отлынивать. Выжечь эту гниль, покуда всю страну не заразила!
— Не переусердствуй, смотри. Так и страну поджечь недолго… выжигая.
— Нет, Учитель, слава господу, болезнь на виду. Сыздавна в Квайре вся зараза от безбожного Братства — одни разговоры?
— Есть, дорогой Учитель! Кончики отыскали и до сердца скоро дойдем. Вот днями договор с Тарданом подпишем, можно и за свои дела браться. Все готово!
— А аких знает об этом?
Рават поглядел удивленно.
— Да как бы я без воли его за такое дело взялся?
