Слухи и шепотки всколыхнули Садан; он вскинулся, забурлил — и затих, притаился, выжидая; люди как — то отшатнулись друг от друга, и стабильные, выкристаллизованные веками конспирации связи Братства стали проступать, как окрашенный образец под микроскопом.
Дарн высказал это довольно четко:
— Ровно шел по большаку — и вдруг болото. Вроде и место твердое, а утопаешь — и ухватить не за что.
Да, теперь понятно, зачем Асаг меня вызывал… Не слишком ли поздно? А, может быть, мне и хотелось бы опоздать?
Но я не опоздал, хотя осень вдруг передумала и свалила на нас нерастраченные дожди. Три дня мокрые, как дождь, мы продирались сквозь лес в стороне от раскисшей дороги; совсем невесело и даже обидно, когда у тебя есть дом, теплый, сухой дом, где тебя так ждут.
Кончается все, кончилась и дорога; завистливым взглядом я проводил Дарна и спустился в промозглую сырость запрятанной в мелколесье землянки. Сочились стены, хлюпала под решетчатым настилом вода — только и радости, что сверху не льет. И огонь не разведешь — город рядом. Поежился, покуда не завертело.
А завертело сразу. Только стемнело — по — осеннему рано — как ко мне заявился гость. Старший брат Сибл. Я испугался. Я ждал Асага.
Он понял и усмехнулся, но успокаивать не спешил. Мы стояли у стола, разделенные лишь огоньком лучины, и разглядывали друг друга, словно виделись в первый раз. А разве нет? Я совсем не знаю Сибла. Здоровенный рябой мужик, по виду простак, по одежде — нищий, а на самом деле искусный ткач и глава всех боевиков Братства. Генерал, можно сказать.
Умен — наверняка: глупый Старшим не станет, смел — без сомнения, но чем обернутся для дела его смелость и его ум?
Наконец Сибл зашевелился. Нашарил позади нары, сел и кивнул мне. Я уселся напротив.
— Как ехалось — то? — спросил он по — домашнему. — Намоклись, чай?
Знакомый рисунок — и неприятный: кто задает вопросы, тот и ведет разговор. Нет, разговор поведу я. И я спросил:
— Что с Асагом?
— Ничего, — ответил он равнодушно. — Тебе как, про наши дела все говорить иль на половину?
— Наполовину.
Он медленно кивнул. Он все делал медленно, словно остерегался своей непомерной силы, придерживал ее, чтобы не наделать беды невзначай.
— На то и надеялся, когда за тобой Дарна послал. Смекалистый мужик.
— Ты?!
— А Асаг что, позвал бы тебя к черту в зубы?
— Я всю дорогу голову ломал…
Сибл усмехнулся.
— Не сломал — и ладно. Не знает про тебя Асаг.
— А записка?
— Мы с ним грамотеи одинаковые: что рукой — что ногой. А насчет другого — прочего, так я Дарна к нему загодя подсунул, смышленый помощник никому не во вред.
Ловко он меня обманул! С гениальной простотой, можно сказать. Запоздалый страх: это мог бы сделать и Баруф. Еще проще. Гнусная мысль, и я с облегчением ее отогнал. Баруф так не сделает. Может быть, Таласар… но не сейчас…
Сибл глядел на меня, и я спросил напрямик:
— Зачем я тебе?
Он опять усмехнулся.
— Не мне, а Асагу. Хватит за его спиной хорониться. Кашу — то сам заварил — сам и хлебай.
— Опять суд? Заглазно?
— А на кой ты им сдался? Больно высоко себя ставишь, брат Тилар. Судят — то тебя, а бьют по Асагу.
Понятно. И снова такое знакомое, привычное чудо, к которому не привыкнуть никак. Грузный, неопрятный, с плоским рыбьим лицом — пожалуй, скорее неприятный. И вдруг все исчезло. Остались только умные, пронзительно — светлые глаза, бесшабашно — горькая, насмешливая улыбка и чувство, что мне нужен этот человек — нужен, и я должен его завоевать.
— Самое время сводить счеты! Пусть бы вы уж все на меня взъелись… ладно! А что между собой грызетесь…
— А что ты за птица такая, чтоб всем на тебя взъедаться? Брат Совета? Так их с тобой сорок, без тебя тридцать девять, да все не тебе чета — свои, не приблудные.
— Да, я им не чета! Что, лучше своя уродина, чем чужая красавица? А за Ирсалом ты бы тоже Дарна послал?
— Ах ты, раскрасавица, — сказал Сибл с ласковой угрозой. — Светик ты наш… в чужом окошке! Всех — то он объегорил! От петли ушел, от суда ушел, от акиха ушел… и от нас, считай, ушел. У — умненький Брат Совета Тилар… а как нас перебьют, глядишь, уже и Старший… а то и Великий брат, а?
— То — то я по первому слову сюда прибежал!
— Так ты уж у нас у — умненький! Сюда б не явился, там бы тебя нашли!
— Хватит, Сибл! — сказал я с досадой. — Позвал — так говори зачем. А угрозы… ты их для своих побереги — для тридцати девяти — они оценят!
— Ты тоже, — спокойно ответил он. — Я понял, ты понял, оба мы понятливые. Можно и забыть… пока. Худые нынче у нас дела, брат Тилар. Отшатнулся от нас народ — то, впервые Братство как рыба на песке… голенькое. Может, оно и не надолго, так ведь Охотник рядом, возьмет рыбку — то — да в мешок.
— Боюсь, что рыба уже в мешке. Только веревочку задернуть.
— Веревочку бы и перевязать можно.
— Нет, Сибл. Поздно. Огил одну ошибку дважды не делает. В прошлый раз он по старинке концы искал… а теперь мешок: всех разом.
— А ведь это мы ему дорожку расчистили… считай, на готовенькое позвали…
— Асага обвиняют в этом?
— Покуда его только в том винят, что он тебя, хитреца, Калатом подосланного, послушал, дал себя вокруг пальца обвести.
