А теперь другая игра, и снова все ясно до тошноты: по Дэнсу завоевание региона обошлось бы примерно в сто тысяч жизней. А победа Квайра без всяких «бы» обошлась примерно в сто тысяч жизней. И еще ничего не исключено, даже если маятник теперь качнется из Квайра, даже если это начнется через десяток лет. И снова та же цена?
Что же делать бедному игроку? Драться с историей, выдирая из глотки сотни тысяч единственных жизней, что она норовит сожрать. И зачеркивать других — еще не рожденных. Полтора миллиарда Олгонцев, треть населения всей планеты. Мои современники — друзья и враги, просто прохожие, лица из хроники, кто — то или никто — но их не будет, даже если они родятся. Это будут совсем другие люди — пусть даже лучше или счастливей — но все равно не они. Где грань: которая определяет убийство: те мои современники — эти тоже, я жив в двух веках — они каждый в своем, но разве это значит, что один живее других и можно кого — нибудь предпочесть?
В тоске моей давно уже нет остроты, вполне умеренная тоска; наверное, я так усердно жую эту мысль всего лишь для оправдания перед собой: я этим мучился, я думал об этом.
Я этим мучился — но я не выскочу из игры. Как я могу выскочить из игры, если я — рулевой, который ведет свой корабль через забитое скалами и минами море? Если все, что я сделал, погибнет, выскочи я из игры? Если так хочется посмотреть, что же из этого выйдет.
Но детский лепет весеннего леса, и птичий гомон, и запахи, звонкие, как свобода. Мне вовсе не хочется ковыряться в душе, расчесывая ее болячки. Есть день, который я вырвал у Каса, и, может быть, хоть раз этим летом я увезу с собой Суил, и мы побудим с нею вдвоем — она и я, свободные люди, принадлежащие только себе.
Я не смогу увезти Суил. Гилор слишком мал для таким путешествий, а Суил не оставит его одного. Она права — мы не можем доверить ребенка Братству. Оно уже предъявляет права на Гилора и ждет — не дождется, когда же сумеет его отнять.
В такие минуты я ненавижу Братство. Мало ему меня самого — оно лезет в каждую щель моей жизни, заставляет меня притворяться, становится между мной и Суил. Бедная девочка, ей еще хуже, чем мне. Я хоть уехать могу, затеряться в дороге, ненадолго исчезнуть в лесу, а она на виду под назойливым взглядом Братства и ревнивыми взорами женщин — страшной силы Малого Квайра. И если эта сила пока помогает мне, в том заслуга только Суил…
— Эй, Тилар! — говорит Эргис. — Ты чего смурной? Не отпускает?
— Не отпускает, — отвечаю уныло. — Слушай, Эргис, с Угаларом ты связь держишь?
— Ну, не то, чтобы связь…
— Мне надо бы с ним повидаться на обратном пути.
— А чего не с Криром?
— Хорошо бы ему навестить Исог.
— И чтоб все шпионы за ним?
— Ты прав, — говорю я ему. — Я напишу Криру.
А лес не спеша перематывает дни — от утра к полудню, от полудня к ночлегу; мы едем, ночуем, посиживаем у костра; я вовсе не тороплюсь — мне незачем торопиться. Мой мозг и моя душа не в ладу, вот в чем опасность…
Мозг вовсе не против того, что творится в Квайре. Таласар истребляет знать? Это неплохо. Он ослабит сильных и тем облегчит земельную реформу. Уничтожает инакомыслящих? Квайр, конечно, за это еще заплатит, но пока это укрепляет квайрскую церковь и способствует ее отделению от Единой. Таласар ввел полицейский режим, все боятся всех, армия непомерна велика для страны — ну и что? Таласар не бессмертен, а чтоб провести страну к другому укладу, на долгий срок нужна очень сильная власть. Уйдет Таласар, и Квайр когда — нибудь выйдет из мрака могучей страной с неплохой промышленностью и крепким крестьянством. Ни я, ни Баруф не сумели бы этого сделать, не ввергнув страну в муки гражданской войны.
А душа? Ей тошно и стыдно за то, что мы принесли в этот мир. Баруфу легче, он вовремя умер…
А лес не спеша перематывает дни, и опять вокруг кислый лесок Приграничья. Его болота, его кривые стволы, и память, сидящая в теле, как рана. Никто не отыщет здесь наших могил — мы прятали их от кеватцев. Болотная жижа прикрыла остатки костров, всосала тела и оружие, смыла и кровь, и славу.
Бесславная и безрадостная война, которой я почему — то горжусь, хоть должен стыдиться. И мы приезжаем к Тайору.
Лесная деревня, сухая среди болот, домишки на сваях, чумазые ребятишки, и встреча по протоколу. И я убеждаюсь, что слава жива. Негромкая и простая, как сам Тайор и его кривоногое пламя.
Сидят у костра в гостевом покое в своих вонючих мехах, немногословные и прямые, как удар ножа, как полет стрелы. И с ними я говорю о том, что было бы болью в Касе и болью в Квайре, но здесь это просто жизнь.
Мы с ними возобновляем военный союз. Нам все равно, кто введет войска в Приграничье. Если это будет Кеват, мы выступим против Кевата. Если это будет Квайр, мы выступим против Квайра.
И девушка хегу, воин в грязных мехах, украдкой улыбается мне.
Мы уже на землях Кевата, но мне знакомы и эти места. Пока еще лес, но все выше и все суше. Мы поднимаемся по плато и скоро выйдем к истокам Истары. Теперь мы движемся по ночам и пару раз успели подраться.
