Первый — убийства, третий — аресты. Опустел для меня Квайр. Все, кого мы с Баруфом прежде считали друзьями, кто был прозревающий совестью этой страны. Их не в чем было бы обвинить. Те, кого можно, сейчас в дворцовых подвалах.
День пятый. Преждевременное восстание каларов. Смерть Баруфа сорвала их планы, и они пропустили свой шанс. Все. Калар Эсфа, прославленный победитель Кевата, уже подводит к Назеру войска. Бойня. Квайрцы против квайрцев. Дожили!
Суды, казни. Гарнизоны во всех замках. И — тишина.
Прекрасная режиссура; знакомый почерк, я и сам недавно сыграл в поставленной им пьесе. Пришел на подготовленную сцену и отыграл свой акт. Теперь играет Таласар. Фанатики и подлецы насилуют историю без страха. Но виноват — то ты, Баруф. Ты ведал, что творишь.
Теперь я знаю, что тебя сгубило. Олгон. Та самая порядочность, что не в рассудке, а в крови. Ты
Суды, аресты, казни; казни без судов, убийства без арестов — наш святой Баад при деле! Убийца за работой. Хороший аргумент нашел ты в нашем споре!
Прости меня, Баруф! Не мне тебя винить, ведь сам я убежал, удрал, как трус, чтобы не брать на душу эту мерзость. Но ты был прав. Все верно, нет других путей.
Все ложь. Я не хочу поверить в эту правду и в эту правоту пути по трупам. История рассудит? Нет. Она беспамятна или продажна. Мы не войдем в историю, Баруф, и это правильно. Неправильно лишь то, что ты ушел, и я один. Один — чтобы доделать. Один — чтобы спасти все то, что ты сумел, от самого тебя и от себя. От нас.
Мне стыдно. Ты подобрал меня в лесу, заставил выжить — сделал человеком — а я тебя покинул и позволил, чтобы тебя убили. А я? Кто будет знать всю правду обо мне? И кто меня осудит?
Почтенные люди не разъезжают весной. Они подождут, пока не просохнут дороги, а после спокойно и чинно отправляются по делам. Меня же весна обязательно сдернет с места, и я тащусь, ползу, утопаю в грязи на топких лесных путях — как видно, не стать мне почтенным.
Я даже люблю эти хлопоты и неуют, живую тревогу весеннего леса, его особенный детский шумок. А можно и проще: терпеть не могу засад. Засад, перестрелок, потерь. Я лучше съезжу весной.
Весенняя синева сквозь черную сеть ветвей и запахи, звонкие, как свобода. Моя коротенькая свобода от дома до цели, длинною ровно в путь.
Будем довольны и малым: я в пути, я свободен, со мною Эргис и десяток надежных ребят — только парни Эргиса без соглядатаев Братства. Словно я вылез из панциря и накинул просторный тапас.
Нет. Я все равно не свободен. Я поехал с Эргисом не потому, что хотел с ним побыть. Я просто не мог бы оставить его в Малом Квайре. Сейчас у него и у Сибла поровну сил, и я не хочу вместо Каса найти пепелище.
И в путь я отправляюсь не от тоски по грязи, а чтобы как следует образумить Асага. Асаг — есть Асаг, и его достоинства равны недостаткам — он видит лишь то, что ему достаточно видеть. Пока управляю я, он держит сторону Братства, дадим же ему Малый Квайр — пускай он увидит все. Асагу придется утихомирить Братство. Как только все поползет у него в руках, он сразу затянет подпругу. Это мне не следует быть жестоким — Асагу дозволено все…
Деревья чуть разошлись, и можно догнать Эргиса. Мы едем с ним рядом, и нам не хочется говорить. Нам просто хочется ехать рядом, взглянуть, улыбнуться — снова молчать. И вдруг:
— А ко мне давеча Ларг приходил. Урезонивал: чего, мол, с Сиблом не лажу. Братьев, мол, не выбирают, всяких любить должно.
— А Сибла он урезонил?
— Его урезонишь! Ему господь на двоих отвалил: ума — палата, а норова — хлев.
Асаг управится, думаю я. Мы с тобой добрячки, Эргис, мы не прожили жизнь в Садане.
— А как с выкупными землями?
— Подерутся, — отвечал Эргис спокойно. — Пирги землю продали, а талаи не признали — угодья — то спорные. Ничего, — говорит он, — пирги сильней. А ежели талаи на юг пойдут, мы им, глядишь, против олоров поможем.
Все правильно, мне уже не нужны олоры. Кеват окончательно выведен из игры.
— Никак не привыкну, что нет Тибайена, — говорю я Эргису: кому еще я могу такое сказать? — Мне его не хватает.
— Горюешь?
— Не очень. Просто пока был жив Тибайен, мы могли не бояться Квайра.
Он нахмурился и подогнал коня, потому что деревья опять сошлись, и теперь можно ехать только гуськом и вертеть в голове невеселую мысль, которую я не доверяю даже Эргису.
В прошлом, описанном Дэнсом, Тибайен скончался бы через пять лет. Умер, добравшись до берегов океана и посадив на престол младшего из двоюродных внуков — в нарушение всех законов. Арт Каэсор оказался достоин деда, но сейчас ему только семнадцать лет, и он третий из сыновей.
Первое изменение, которое можно считать закрепленным. Лучше теперь не заглядывать в книгу: мы уже в неизведанном — и куда мы идем?
Нет, мне не в чем особенно себя упрекнуть. Когда я вступал в игру, ставка была ясна: жизнь живущих рядом со мной людей — единственно живущих, потому что те, другие, которых я знал, еще не успели родиться.
