– В таком случае вы ошибаетесь. Как вы уже, вероятно, поняли, мне многое в армии не нравилось, но не то, как там относились к моей матери. На протяжении более двадцати лет люди, окружавшие моего отца, проявляли к нему искреннее сочувствие – я имею в виду и начальников, и подчиненных. Они всегда помогали ему, если могли. Вы удивлены?
Питер действительно был удивлен. Генерал довольно точно выразил свою мысль: «Теперь вы знаете, что это за происшествие… Доктора говорят, что ее нельзя держать дома, а надо поместить в специальное заведение. Но я никогда не сделаю этого…» Это же были его слова.
– Наверное, да, – проговорил наконец Питер и подался вперед. – Тогда почему же ваш отец подал в отставку? Вы знаете?
Она затянулась сигаретой. Ее взгляд блуждал, будто она видела то, что не мог рассмотреть Питер.
– Он сказал, что все кончено, что теперь ему все безразлично. Когда я услышала это, то поняла: что-то в нем надломилось. Я чувствовала, что скоро он уйдет из этого мира. Конечно, не таким путем, как это случилось. И вот его застрелили во время грабежа. Я много думала. Все совпадает с моими предположениями. Это был своеобразный протест. Отец пытался что-то доказать себе в последний момент, когда, безоружный, оказал сопротивление грабителям. – Элисон снова посмотрела на Питера. – Попросту говоря, мой отец потерял волю к борьбе. Когда он говорил со мной, то казался самым печальным человеком на свете.
Питер не сразу решился заговорить – так он был взволнован.
– Что он сказал вам? Что теперь ему все безразлично?
– Примерно так. Ему все надоело. Борьба в Пентагоне жестока. Она не дает передышки. Больше оружия, еще больше оружия! Отец говорил, что это как раз объяснимо. Люди, занимающие сейчас руководящие посты в нашей армии, молодыми офицерами участвовали в войне, которая имела очень важное значение и победу в которой одержало оружие. Если бы мы проиграли ту войну, то не было бы ничего.
– Когда вы говорите о войне, которая «имела очень важное значение», то имеете в виду…
– Я, мистер Ченселор, имею в виду, – прервала она его, – что в течение пяти лет мой отец высказывался против нашей политики в Юго-Восточной Азии. Он использовал любой шанс, который ему предоставлялся. Но он был одинок в этой борьбе. Мне кажется, если уж выражаться точно, его следует назвать отверженным.
– Боже праведный! – Мысли Питера вдруг вернулись к его роману о Гувере, к прологу. Военачальник, которого он там изобразил, был таким же отверженным, как и человек, которого только что описала Элисон Макэндрю.
– Мой отец не был политическим деятелем. Его суждения – это суждения военного человека, а не политика. Он знал, что войну нельзя выиграть каким-либо обычным способом, а использование необычных средств немыслимо. Мы не могли выиграть войну потому, что у тех, кого мы поддерживали, не было подлинной целеустремленности. Из Сайгона лжи исходило больше, чем из всех судов военного трибунала за всю военную историю – так говорил отец. Он считал эту войну бессмысленной бойней, в которой бездарно погибло множество людей.
Ченселор сел на диван. Ему нужно было осмыслить услышанное: ведь это были слова из его романа.
– Я знал, что генералу многое в армии не нравилось, но не думал, что он обличал коррупцию и ложь.
– Именно с этим он в основном и боролся. Это была его страсть. Он выискивал в официальных докладах всевозможные противоречия, собирал сведения о подтасовках в докладах интендантов, о сводках, в которых намеренно завышались потери противника. Однажды он даже заявил, что, если бы отчеты о потерях противника соответствовали истинному положению хотя бы наполовину, мы бы выиграли войну еще в шестьдесят восьмом.
– Как вы сказали? – спросил Питер недоверчиво. – Это были его собственные слова?
– А в чем дело? – спросила Элисон.
– Да так, продолжайте.
– Больше мне рассказывать нечего. Отца отстранили от участия в совещании, на котором ему необходимо было присутствовать, его игнорировали на штабных заседаниях. Чем активнее он боролся, тем чаще им пренебрегали. Наконец он понял, что все бесполезно.
– А как же противоречия в докладах, подтасовки интендантов, потоки лжи, поступавшей из Сайгона?
Элисон отвела взгляд.
– Мы об этом почти не говорили, – сказала она спокойно. – Боюсь, в тот момент я вела себя не лучшим образом. Я рассердилась, наговорила ему кучу обидных слов, о чем сейчас глубоко сожалею. Я просто не понимала, как ему тяжело.
– И все же, что вы скажете о докладах?
Элисон подняла голову и посмотрела на Ченселора:
– Мне кажется, он считал их символичными. Они символизировали месяцы, а может быть, и годы агонии. Все это в конце концов оборачивалось против людей, с которыми он служил. Терпеть дальше он не мог. И он бросил все.
Питер снова подался вперед и, тщательно взвесив слова, твердо заявил:
– Это так не похоже на него!
– Знаю, что не похоже. Именно поэтому я и накричала на него. Понимаете, я ведь могла с ним спорить. Он был для меня не только отцом. Мы были друзьями, равными в известном смысле. Мне пришлось рано повзрослеть, да и ему больше не с кем было говорить.
