Рядом с треножником лежала кожаная сумка, в которой господин художник носил то, что не помещалось в папке: коробочки с углем, баночки с тушью, перья, ножик, деревянный футляр с акварельными красками, а также флягу и пакет с едой, потребные ему для того, чтобы не отвлекаться от работы и перекусывать прямо на месте, никуда не отлучаясь. Ремни с массивными медными пряжками, коими закрывалась сумка, были расстегнуты, из-под клапана высовывалось горлышко обтянутой тисненой кожей фляги. Медный колпачок последней, по желанию владельца легко превращавшийся в стопку, весело горел на солнце, навевая мысли о том, что фляга содержит в себе вовсе не колодезную водицу. Порывами налетавший с реки ветер слегка покачивал треножник и свистел в зубцах старинной каменной башни, в тени которой стояла Мария Андреевна.
Немца нигде не было видно. Княжна огляделась по сторонам, гадая, куда он мог запропаститься, и уже открыла рот, чтобы позвать, но вовремя спохватилась: возможно, герр Пауль был совсем рядом, но при этом не мог откликнуться, чтобы не поставить себя тем самым в весьма неловкое положение. Поймав себя на неприличных мыслях, княжна слегка зарумянилась и, чтобы отвлечься, перенесла свое внимание на пришпиленный к папке рисунок.
Рисунок этот был выполнен в описанной выше эмоциональной манере и изображал предместье, видимое с того места, где стоял треножник. На взгляд княжны, набросок был закончен — ни прибавить, ни отнять. Все было на месте и казалось живым: и лента Днепра, и россыпь деревянных домишек на противоположном берегу, и переправа, и покосившаяся баня над кручей, и дерево — похоже, старая яблоня, — простершее над ее крышей корявые ветви...
Став на то место, где стоял до нее художник, княжна из чистого озорства попыталась сличить рисунок с оригиналом и почти сразу закусила губу: что-то было не так, что-то тревожило ее в набросанном нервными штрихами пейзаже — то ли чего-то недоставало, то ли, напротив, что-то было лишнее...
Она пригляделась и сразу поняла, в чем дело: бани, изображенной на рисунке, на самом деле не существовало. Отсутствовало и дерево, так украшавшее собою передний план. Всмотревшись повнимательнее, княжна отыскала на береговой круче корявый, расщепленный и обгорелый пень — все, что осталось от старой яблони. На том месте, где у герра Пауля была изображена покосившаяся, крытая соломою баня, поднимался пологий бугорок, поросший высоченным бурьяном и крапивой.
— Странно, — сказала Мария Андреевна вслух и снова огляделась. Хесса по-прежнему не было видно, и у нее вдруг возникло очень неприятное чувство: ей показалось, что немец сидит в бурьяне или прячется где-нибудь за выступом стены, дожидаясь ее ухода. — Глупости, — сказала она гораздо громче и решительнее. — Вздор и чепуха! Он, верно, прилег отдохнуть и задремал, а что до рисунка, то художник имеет полное право слегка приукрасить действительность. Ведь видно же, что баня там была, и дерево тоже было...
Она осеклась на полуслове, внезапно узнав место, где когда-то гуляла с гувернанткой. Перед ее внутренним взором, будто наяву, встала черная от времени, покосившаяся бревенчатая баня и яблоня — тоже старая, черная, протянувшая над растрепанной соломенной кровлей корявые руки ветвей. Да, если верить памяти, то и дерево, и баня действительно стояли на этом самом месте и выглядели они в точности так, как изобразил их герр Пауль Хесс — тот самый герр Пауль, который, по его собственным словам, приехал в Смоленск впервые в жизни.
Княжна ожесточенно помотала головой, пытаясь привести в порядок разбежавшиеся мысли. Как же так? Что-то здесь не складывается, что-то не получается...
Она нарочно отошла от треножника, чтобы рисунок не отвлекал внимание, заставила себя успокоиться и попыталась прийти к какому-нибудь рациональному выводу. Странность, замеченная ею в рисунке Хесса, могла иметь какое-то значение, а могла и не иметь. Но она тревожила княжну, и Мария Андреевна решила продумать все до конца, ибо это был наилучший способ успокоиться.
Итак, баня и яблоня...
Баня и яблоня, которых не было на береговой круче Днепра, но которые остались, оказывается, не только в памяти княжны Марии Андреевны Вязмитиновой, но и на рисунке герра Пауля Хесса, сделанном сегодня утром. Баня и яблоня погибли, вероятнее всего, летом или осенью двенадцатого года, то есть тогда, когда никакого герра Хесса здесь и в помине не было...
Что ж, в конце концов, герр Пауль мог лгать. С людьми это случается, особенно с такими, как герр Пауль, тщательно скрывающими от окружающих свои мысли и даже свой холодный ум, странно сочетающийся со страстным талантом художника. Милейший герр Пауль мог бывать в Смоленске раньше — например, тем же недоброй памяти летом 1812 года. Он мог служить в армии императора Наполеона и запомнить баню и яблоню еще тогда.
Но зачем в таком случае ему было выдавать себя, рисуя то, чего давно уже нет?
