Хрунов вынул из кармана кожаный портсигар, выбрал из него тонкую сигарку и закурил, задумчиво оглядывая мощные стены в пятнах отвалившейся штукатурки. Да, в старину умели строить, и прятать тоже умели, так что вожделенный клад запросто мог оказаться не где-то впереди, а сзади, в уже обследованных поручиком коридорах, — лежал себе, надежно замурованный в каменной нише, отделенный от коридора такой толщей кирпича и известки, что его невозможно обнаружить никаким выстукиваньем. При таких условиях на поиски можно было потратить месяцы, годы, а то и всю жизнь и умереть от старости в этих пыльных каменных кишках, так ничего и не найдя...
Это была минутная слабость, и Хрунов терпеливо пережидал ее, сидя на корточках и выпуская дым в тускло освещенный фонарем сводчатый потолок. Он знал, что по собственной воле ни за что не откажется от поисков. Знал он и то, что, ввязавшись в это дело, обрек себя на пожизненную муку, избавить от которой его мог только найденный клад. В противном случае он так и умрет, гадая, было в подземелье сокровище или нет.
Поручик успел выкурить сигарку почти до самого конца, прежде чем вернулся Ерема, бегавший узнать, что стряслось у щербатого Ивана. Оказалось, что ничего особенного не стряслось: просто немец, которого с утра что-то не было видно, все-таки пришел и теперь, по словам Ивана, находился где-то под северной башней.
— Опять под северной, — сказал Хрунов, задумчиво глядя мимо Еремы. — Как медом ему там намазано. С чего бы это, а? Может, он что-то знает, чего не знаем мы?
Ерема пожал могучими плечами. Сказать ему было нечего, да Хрунов и не нуждался в его ответе.
— А славно было бы, если бы этот пес-рыцарь действительно что-то знал, — мечтательно продолжал поручик. — Тогда бы он мигом вывел нас на золотишко. Хуже, если он работает, как мы — наугад. Тогда, следя за ним, мы попусту тратим время.
— А чего — время? — отважился вставить Ерема. — Подумаешь, время! Щербатому все одно делать нечего.
— Вот разве что, — согласился Хрунов. — А что второй? Ну, тот, который во дворе копается?
— Нет их сегодня, — доложил Ерема. — И не появлялись. Видать, в другое место перебрались, а то и вовсе бросили это дело.
— Или нашли, что искали, — предположил Хрунов.
— Это вряд ли, — сказал Ерема. — Иван бы заметил.
— Водку пьет твой Иван, — сказал поручик, — в носу ковыряет да галок считает. Узнали, кто он такой, этот ваш барин в стеклышках?
— Кто таков, не знаем, — сказал Ерема, — а живет в доме самого градоначальника.
— Ого! Ты посмотри, Ерема, какое вокруг нас общество: княжна Вязмитинова, градоначальник и вся православная церковь. Не боязно тебе с ними тягаться?
— А я, сколько живу, столько с ними, проклятыми, и тягаюсь, — мрачно сообщил Ерема. — Дело привычное. Да оно и хорошо, что это воронье вокруг вьется. Князья да попы, они за версту поживу чуют. Раз они тут — значит, дело верное.
Хрунов хмыкнул и искоса посмотрел на Ерему, несколько удивленный его неожиданной рассудительностью. В словах одноухого, несомненно, что-то было.
— Правильно мыслишь, борода, — сказал поручик. — Я княжну знаю, у нее на золото и впрямь нюх, как у собаки. Ты еще только думать начинаешь, с какого бы конца к золоту подобраться, а она уж все под себя загребла, по подвалам распихала, замков понавесила и охрану выставила.
— Ишь ты, — уважительно проронил Ерема. — Крута барыня!
— Мы тоже не лыком шиты, — успокоил его Хрунов. — Погоди, брат, ты у меня еще отведаешь французской еды с царских блюд!
— Не знаю я никакой французской еды, кроме кошек да конины, — мрачно заметил Ерема, вызвав у Хрунова взрыв неудержимого хохота.
— А что, — сказал поручик, утирая заслезившиеся от смеха глаза, — чем тебе кошки не угодили? На золотом-то блюде, небось, и кошка за кролика сойдет! Только это, Ерема, не французская еда. Французская еда — это, брат, лягушки да ракушки морские, устрицами называемые.
— Тьфу! — сказал простодушный Ерема, и его передернуло. — Неужто они и впрямь лягушками харчатся? Я думал, это брехня.
— Как Бог свят, правда, — уверил его Хрунов. — И, говорят, вкусно.
— Тьфу, — повторил Ерема. — Экая пакость! Нешто я журавль — лягушек-то глотать?
— Глотают устриц, а лягушек варят и едят. Ну, чего скривился? Раков-то ты ешь и не кривишься! А чем, скажи на милость, лягушка хуже? Татары вот, к примеру, свинину есть не могут, тошнит их от одного ее вида, а ты давеча один цельного поросенка умял и даже не поперхнулся.
— Так татары — они татары и есть, — возразил Ерема. — Одно слово — басурманы.
— Сам ты басурман, — подытожил Хрунов и, растопырив над собою руки, дьяконским басом проревел: — Анафема-а-а!!!
Ерема в ответ только хрюкнул, дернув могучим костистым плечом: поповская анафема была ему как летний дождик — покапало и прошло, обсох и позабыл. Подхватив с пола свою котомку, он молча принялся за дело, то есть вынул из-за пояса нож и начал методично простукивать правую стену коридора.
