На следующий день мы отправились к большому заливу. Наладили наш бредешок и стали ловить рыбу. Ленька пошел на глубину, Вовка взялся с другого конца, а остальные бегали по берегу и подбадривали их криками. Ходить с бреднем, даже с таким маленьким, как наш, совсем нелегкое дело. На дне — коряги, затонувшие ветви, пни, за ноги цепляются водоросли, над водой — тучи комаров.
— Давай, давай! — кричал Ленька. — Нечего руками махать, чай, не сожрут тебя комары-то! Ко дну прижимай клячу, ко дну!
— Какую клячу?
— Вот беспонятный! Да палку, к какой бредень привязан. Вся рыба уйдет с такой ловлей.
— Клячу прижимайте! — вторила ему с берега Ветка.
— Сама лезь сюда да и прижимай.
— И полезу! — она засучила свои брючки и, оттолкнув Вовку, взялась за палку. — Давай! Ходом пошла. На выводок! — закричала Ветка, подражая Леньке.
У самого берега она споткнулась о корягу и шлепнулась в воду. Но клячу из рук все же не выпустила.
Вовка, валяясь по траве, умирал от хохота.
— Ой, братцы, лопну! Глядите — русалка: вся мокрая, в зеленой траве, и волосы во все стороны. Дайте ей еще рыбий хвост, от щуки! Ой, лопну!
— Тихо, ты! — толкнул его Витька. — Здесь рыба уходит, он смеется.
Рыба прыгала, стараясь перескочить через бредень или уйти в обход.
— Баламутьте, воду баламутьте! — командовал Ленька. — Выгребайте быстрей мотню[14].
Наловили мы почти полное ведро. Мелочь выбросили обратно в воду, пусть себе подрастает.
— Ну, будет, — сказал Ленька. — На уху хватит, и на жареху останется.
Ветка распустила свои волосы по плечам и подставила голову солнцу.
— А у тебя и вправду в волосах водоросли, — сказал я.
— Вытащи их, пожалуйста. А то ведь мне сзади не видно.
Волосы у Ветки были мягкие и тонкие. Я осторожно начал вытаскивать из них желто-зеленые кусочки водорослей.
— Ты прическу специально сделала такую, как у Аолы? — спросил я.
Ветка загадочно посмотрела на меня и улыбнулась.
— Может быть, и специально, — ответила она и перетянула волосы тесемкой у самого затылка.
Конечно, это здорово, что Ветка все же попала в экспедицию. Что бы мы, например, делали без нее с наловленной рыбой? Даже Ленькину работу она забраковала.
— Это называется почистил! Половина чешуи осталась… Тоже мне, юноши! — Она взяла нож, рыбу, сковородку, ведро, лавровый лист и перец. Нам была доверена только чистка картошки.
— Так их, так! — посмеивался Петр Васильевич. — Пусть учатся.
Зато какая была уха! А какие жареные караси! Нет, я знал, что делал, когда бросал в шляпу Флибустьера бумажку с решающим «да».
После ужина Петр Васильевич обычно устраивал час испанского языка. Ребята трудились вовсю, и все-таки Ветка всех обставила. Даже Гаррика.
— Буэнос тардес! — провозглашала она, выходя в освещенный костром круг. — Мучо густо эн коносерлес? Мельямо сеньорита Ветка[15]. — Обведя нас торжествующим взглядом, она ехидно добавляла: — Комо се энкуэнтра усте, лос амигос?[16]
Чувствовали мы себя неважно. Нам было далеко до таких глубоких познаний. Особенно плохо давался испанский язык Витьке. Как он ни бился, а утром все равно не мог вспомнить и половины тех слов, с которыми мы познакомились накануне.
Пожалуй, после Ветки лучше всех испанский язык давался Леньке Петухову. Уже на третьем занятии он пытался что-то отвечать болтливой сеньорите Ветке.
— Дондэ биве усте?[17] — вопрошала она надменным голосом.
— Биво… эн… — выдавливал из себя Ленька.
— Ла, — подсказывала Ветка.
— Ла Благодатовка[18].
— Ишь ты, абориген! — удивлялся Вовка. — Во дает!
После окончания «испанского часа» Петр Васильевич обычно открывал свой конспект. Но открывал он его больше для вида, потому что почти ничего не читал. Только посмотрит, перевернет страницу и, не глядя в нее, станет рассказывать, как будто это он сам Энрике Гомес. Тихо потрескивает потухающий костер, внизу на бечевник с шелестом набегает мелкая речная волна, а Петр Васильевич, глядя на подернутые пеплом угольки, продолжает историю о храбром и гордом кубинце.
«Мы прожили в горах две недели. Я сложил из камней хижину. У нас было несколько мешков маисовой муки и кувшин пальмового масла. В лесу водилось много дичи. Над нами было голубое безоблачное небо, мы быстро забыли обо всех неприятностях, и только Аола тревожилась за отца. Он не захотел идти с нами в горы и остался в поселке.
— Мне нечего теперь бояться белого зверя, — сказал он. — Благодаря тебе, Энрике, я не должен ему ничего, и он не посмеет тронуть меня. Я свободный человек.
Плохо знал старый Монтехо Педро Форменаса.
В одну из ночей яростно залаял мой пес. Где-то внизу на каменистой тропе зацокали лошадиные копыта.
— Кто там? — крикнул я в темноту. — Отвечай, или на твою в олову посыпятся камни! Для этого мне надо только шевельнуть ногой.
— Это я, Энрике! — раздался знакомый голос моего соседа и друга Армандо. — Беда, Энрике!
