Он взял меня за руку, провел в помещение и показал место рядом с собой. Потом начал успокаивать, объясняя, что трудновато будет только вначале, а потом, как подучусь, буду чувствовать себя на Дунае как дома. Я развязал вещевой мешок, разложил на кровати домашние продукты и пригласил Иона к столу. У меня было такое впечатление, будто встретил родного брата. Булгэре отломил кусок темноватого пирога, испеченного моей матерью.
— Все-таки хлеб в наших краях — самый лучший, — сказал он, хотя пирог был не из пшеницы, а из отрубей и кукурузы.
На границе я пока чувствовал себя как на чужбине, поэтому очень обрадовался, встретив не просто земляка, а близкую мне душу.
— Ну, а как поживают девушки в наших краях? — спросил Ион через некоторое время.
— Усы у них выросли, — улыбнулся я.
— Что ты говоришь? — притворно удивленным голосом произнес Булгэре. — И что же они теперь будут делать?
— Откуда я знаю? Будут ждать, пока мы вернемся…
На границе каждый новенький причаливает к кому-нибудь из «старичков», которые уже хорошо знают службу и здешние места. Меня взял к себе в обучение Булгэре Ион. Вместе с ним мы ходили в дозор — то в одну сторону от нашей заставы, то в другую. С Ионом я мог ни о чем не беспокоиться: глаз у него был острый, уши чуткие.
Как-то пошли мы с ним в дозор в сторону Пожежены. Был предрассветный час. Природа еще не проснулась. Мы осторожно пробирались мимо ивняка и тополей, глядя на желтовато-серые волны Дуная. По реке шел первый пароход, с трудом таща за собой целое стадо тяжелых барж.
— Доверху нагружены пшеницей, — невесело сказал Булгэре. — Как грабители, все тащат из нашей страны… Зерно, нефть, скотину, лес — все, что попадается под руку… Весь Дунай забит их конвоями. Будь они прокляты… А ты что скажешь? — спросил он меня прямо.
— Эх, если б все было по-нашему — гнать бы их домой… или раздавить к чертовой матери, — ответил я, так как всей душой ненавидел гитлеровцев, этих ненасытных пауков, что опутали нашу страну.
— Правильно ты сказал, — с горечью промолвил Ион. — Не по-нашему все делается…
На границе — не то что в казарме, где мы все в куче, и не так-то просто открыто поделиться всем, что лежит у тебя на душе. А с глазу на глаз можно высказать что угодно. Мы с Ионом не остерегались говорить друг другу правду.
Утренняя мгла рассеивалась. Мимо нас медленно проплывал немецкий конвой. Вдруг Ион схватил меня за руку и пригнул к земле. И тут почти рядом с нами я услышал приглушенный звук крадущихся шагов. Я хотел было сразу броситься в кустарник, но Ион крепко держал меня и, приложив палец к губам, приказал молчать. Шаги то замирали в легкой, прозрачной тишине, то слышались вновь. Вот уж они совсем близко. Мы направили винтовки в сторону кустарника. Я весь напрягся, как пружина. Мне еще никого не приходилось задерживать.
Кусты раздвинулись, и в нескольких шагах от нас показался бородатый мужчина с ранцем за плечами. Увидев направленные на него дула винтовок, нарушитель застыл на месте.
Он смотрел на нас, как затравленный зверь.
— Открой ранец, — приказал ему Булгэре.
В ранце был пахучий, желтый, как золото, македонский табак, уложенный в плотные связки. Контрабандист оказался сербом, но он в свое время, видимо, рыбачил на Дунае, так как знал немного по-румынски. Он стал причитать, что немцы его совсем разорили. От Булгэре я знал, что подобные контрабандисты наживались за счет бедняков. На табак они выменивали спички, соль, сахар или керосин.
— Эй, ты что это отрастил себе бороду? — Булгэре окинул серба взглядом, и я понял, что они уже встречались раньше.
— Берите, берите все, — продолжал причитать контрабандист, пододвигая к нам ранец. — Только отпустите!.. Отпустите, ведь немцы повесят меня! Они установили монополию на табак, и им ничего не стоит отправить человека на тот свет.
Услышав про немцев, Булгэре вздрогнул. Ему хорошо было известно, что пойманных контрабандистов передают в Оршове гитлеровцам по ту сторону границы, в Югославию. Но Ион сделал знак винтовкой, и мы отвели нарушителя на пограничную заставу. Там, однако, Булгэре упросил начальника не передавать этого контрабандиста немцам. Офицер заставил задержанного написать декларацию, конфисковал табак и в следующую ночь отпустил его обратно через Дунай.
Совсем по-другому поступал Булгэре по отношению к югославским партизанам. Однажды перед рассветом на серебристых волнах Дуная мы заметили двух людей, плывущих к нашему берегу. Они торопливо взмахивали руками, отчаянно борясь с бурным течением реки, и время от времени оглядывались назад, на остров, с которого, видимо, бежали. Я хотел было стрелять, но Булгэре бросился ко мне и молча прижал мою винтовку к земле. Мы скрылись в кустах и стали ждать. Пловцы все приближались к берегу, но вдруг начали погружаться в воду и выныривать. Руками они уже не работали. То ли они устали, то ли экономили силы, так как до берега оставалось еще довольно далеко и течение в этом месте было быстрым.
