В ту минуту, когда начнут действовать поддерживающие части, из лощины на правый фланг выберутся пять автоматчиков и откроют стрельбу. Как можно больше стрельбы. Как можно больше шума. Всего пять автоматчиков должны произвести впечатление, что именно отсюда, с правого фланга, начнется атака.
Двадцатью минутами позднее, после усиленной артподготовки, из лощины прямо перед Козловом поднимутся бойцы Ильева.
Долго и властно подполковник Петухов внушал Ильеву тактику действий. Наставления его слушать было необходимо. После артиллерии сыграет дивизион «катюш», внушал он комбату. За это время люди Ильева, скопившиеся в лощине, преодолеют пространство до укреплений противника и, как только «катюши» кончат налет, ворвутся в его расположение.
— Пусть будут даже потери от своего огня, понятно вам, товарищ капитан? Зато не будет уничтожен весь батальон и задача будет выполнена, — твердил подполковник Петухов.
Мы, армейские газетчики, втроем, расположились на лавке вдоль стены блиндажа. Командир полка с офицерами и подполковник Петухов склонились над картой. Ильев в карту не заглядывал. Он знал ее наизусть. С высоко поднятыми коленями он сидел на чурбачке, слушал, вникал, делал пометки в своем планшете. Из-за того, что он сидел согнувшись, как складной аршин, его открытое красивое лицо, его волнистые белокурые волосы приходились как раз на уровне стола, и вид у него был совершенно мальчишеский. Таких молодцеватых кадровиков, как Ильев, выпускают военные училища словно отлитыми по одному совершенному образцу, вместе с превосходно сидящей и ловко оттянутой назад гимнастеркой, с низко опущенными для шика голенищами сапог, сделанными по индивидуальному заказу, с точно посаженной чуточку набекрень (насколько позволяется по уставу, — сейчас он снял ее, пристроив на столике с телефонами) фуражке, с ладным скрипучим ремнем, пистолетной кобурой, пристегнутой не сбоку, под правой рукой, а чуточку сдвинутой назад. Впрочем, ради справедливости нужно отметить: от серийного выпуска Ильев, безусловно, отличался красотой и ростом — рослость его была заметна, несмотря на то что он сидел на низком чурбачке.
В ответ на слова подполковника Петухова Ильев произнес без улыбки:
— Что наша жизнь? Одна игра! Сегодня ты, а завтра я.
— Разговорчики отставить, — сказал Петухов: он даже к шуткам относился неодобрительно.
На этом наше пребывание в штабе полка закончилось. Ильев дал нам провожатого, мы попрощались с командиром полка и с Петуховым и, чтобы быть ближе к месту событий, отправились в батальон. Ильев в сопровождении ординарца пошел в свои подразделения, позднее мы условились встретиться на его командном пункте.
В редком лесу, где располагался батальон Ильева, снега почти не осталось, и всюду вокруг блиндажей и палаток, поставленных на скорую руку и едва замаскированных, грязь была непролазная. Что касается маскировки, то, я полагаю, здесь она была лишена смысла. Лес вокруг был настолько редкий, что ветки и сучья, собранные для прикрытия, лишь привлекли бы внимание к солдатскому жилью.
Молодцеватый офицер на командном пункте, чернявый, с тонкими усиками, предупрежденный по телефону о нашем прибытии, представился нам громко и отчетливо:
— Старший лейтенант Остроухов! — и, стремительно кинув ладонь к виску, пригласил садиться.
Мы сели, а я все смотрел на холеные усики старшего лейтенанта, подстриженные так точно и тщательно, что оставалось лишь удивляться: откуда он берет время, чтобы за ними ухаживать? — у офицера штаба, хотя бы и батальонного, времени всегда бывает в обрез. Хотя, может быть, и я не прав — на лавке рядом с Остроуховым, как во многих штабах и землянках того года, лежал толстый распластанный том «Сестры Керри». Теодору Драйзеру никогда бы и не приснилось, что его роман будет пользоваться такой популярностью в действующей армии далекой России. Тут же Остроухов вызвал рыжеватенького бойца в годах и поручил ему развести для нас костер в лесу, чтобы мы могли немного согреться и отдохнуть до прихода капитана.
Мы расселись вокруг костра, промокшие и озябшие, как старые бродяги. Говорить ни о чем не хотелось, двигаться не хотелось. Даже Скробута перестал нести обычный свой вздор. Неуютно нам было среди несусветной грязи, в этом скучном лесу с его болотистой, зыбкой почвой, вероятно еще и не оттаявшей как следует.
А рыжеватенький боец, присматривая за костром, все приговаривал успокоительно:
— Костерок-то мы взбодрим, это как минимум. Поглядишь вокруг — мать ты моя! Да это край для лягушек. Одна сырость. А жара между тем — куда хуже. Костерок мы взбодрим, вот и тепло, это как минимум. А куда денешься от жары? — И поглядывал на нас с сочувствием и любопытством.
Мы успели обогреться и немного обсушиться у костра, успели поесть не очень жирно заправленной маслом пшенной каши, когда наконец появился перед нами сам Ильев.
