Оттуда разведчик, благодаря подсказкам Затес-кина, не спеша, окрестными улочками, стал продвигаться к «хазе», оглядываясь, насколько это можно было при здешнем паршивом освещении.
Ничем особенным эти глухие кварталы не отличались: малолюдно, где-то буянили, у кого-то что-то отнимали, судя по крикам. Орловский же, не отвлекаясь на все это, ловил за каждым углом, на противоположных тротуарах как раз легкие передвижения, которые отличают опытного противника в слежке.
Ничто не насторожило резидента по пути до дыры в заборе, через которую попадал к «долушке» Затескин, и возле самого лаза. Орловский пробрался во двор, припадая к стенам дома, стал красться под окнами, заглядывая в них.
Свет едва пробивался через плотные шторы на окнах, половина из которых была закрыта ставнями. Ничего не удавалось рассмотреть внутри, но но звукам, просачивающимся на улицу, создавалось впечатление, что в квартире немного людей и что пребывают они в спокойном времяпрепровождении.
Орловскому оставалось занять во дворе наблюдательный пункт поскрытнее, чтобы взглянуть на тех, кто потянется на «малину» ближе к полуночи. Он, не особенно скрываясь, пересек двор, когда заметил, что у ворот со стороны улицы мелькнула чья-то тень. Разведчик мгновенно отпрянул за ближайший сарай, стал огибать его, чтобы неприметнее взглянуть на ворота с другой стороны.
Из плотно занавешенных окон этого молчаливого дома, второй этаж которого как будто вымер, едва пробивались скупые пятна света. Выручало мутное сияние луны, которое позволяло различать чернеющие кусты, кое-какие строения… Из-за напряжения у Орловского по старым контузиям стало рябить в глазах, он было решил, что тень человека ему почудилась, но вдруг явственно услыхал: кто-то споткнулся о жестянку, пробираясь вдоль стены сарая ему навстречу. Резидент мягко отскочил в сторону, чтобы пропустить мимо себя человека и рассмотреть его сзади.
Однако тот мгновенно замер и глухо приказал:
— Стой! У меня револьвер.
— У меня тоже, — откликнулся Орловский, уже держа кольт в руке.
Человек вдруг воскликнул:
— Бронислав Иваныч, неужто ты? Я ж Турков! Слава Богу, твой голос опознал-с, а то готов был стрелять.
Орловский теперь тоже узнал комиссара и спросил:
— Мирон Прохорович, ты чего здесь делаешь?
Тот подошел к нему, пряча револьвер, и парировал: — То же, что, наверное, и ты, товарищ дорогой. За хазой Мохнатого приглядываешь? Молодец, «малина» его только-только новоселье справила-с, а ты тут как тут.
— Значит, и тебя интересует сей притон? — дружелюбно подхватил Орловский.
Про себя же подумал: «Это что за оказия? Не агенты, не филеры, не третьесортные какие-то ищейки, а два комиссара столкнулись лоб в лоб! Теперь, когда столь навязчиво Турков переходит мне дорогу, будем трижды с ним любезны и бдительны».
Оба комиссара слаженно проскользнули к воротам, потом на улицу, где, кивнув друг другу, быстро зашагали в разные стороны.
Орловский летел домой, чтобы отменить встречу Затескина и Мари у Мохнатого, благодаря Господа, что спас его самых дорогих помощников. Ведь Турков мог планировать облаву на «малину» в эту ночь.
На первой неделе Пасхи 1918 года, начавшейся 17 апреля, господин Орловский узнал что труды его Орги не пропали даром: переправленный им через финскую границу ротмистр фон Закс добрался до генерала Алексеева и передал ему донесение. Об этом белому резиденту сообщил из Москвы через своего человека Борис Сшинков, у которого побывал гонец с Кубани, и заодно поблагодарил Виктора Глебовича за спасение им от ареста части его боевиков.
Это было доброй вестью Орловскому, Мари и Захарину. И надо же, что после получения весточки от фон Закса в «коридорах» на границе с Финляндией начались сбои!
Об этом резидент писал в своей шифровке следующим образом:
«Являясь председателем 6-й Комиссии по уголовным делам, я неоднократно изготовлял инструкции и паспорта, подписанные мной самим и моим делопроизводителем М. Лысцовой. Согласно им некий товарищ X. направлялся на станцию, расположенную за советской границей, для выявления контрабандистов. Документы эти всегда попадали надежным людям: мы с госпожой Лысцовой тут очень осторожны. Посылал я для выполнения своего поручения, как правило, только убежденных врагов большевизма, особенно тех, кому было необходимо как можно скорее покинуть страну.
Таможенники на границе всегда были настроены к этим людям, имеющим столь щекотливое поручение из комиссариата, очень дружелюбно: они не обыскивали ни их, ни их багаж и разрешали пересекать границу без задержки.
Сначала беглецы не брали с собой ничего, что могло бы выдать их или меня. Инструкция моя ими выполнялась чрезвычайно строго. Но поскольку к моим людям на границе всегда относились без всяких подозрений, и многие, кому предстояло совершить данный путь, это знали, об элементарной осторожности попросту начали забывать. В свой багаж отбывающие стали класть дорогие для них реликвии: шпоры, эполеты, парадные мундиры и другие вещи, которые выдавали их с головой…»
