— Ты уверен? — спросила она с интонацией кассира, уточняющего про чек.
— Обратного пути не будет.
— Сколько можно ходить по кругу? — Я усмехнулся, глядя, как Никак зевает, обнажая острые клыки. — Решено же.
— Хорошо. — Бумажный шелест в трубке. — Есть пожелания по разделу имущества?
— Ты же в курсе. Ничего не изменилось. Квартира твоя. — Я поёрзал в кресле. — Остальное — тоже. Запиши, чтобы не забыть.
— Учту. — Клик ручки. — Ничего не заберёшь? Остались твои фотографии, — наконец сказала она. — В синей коробке. Нужны?
Я закрыл глаза. Вспомнил, как мы вместе выбирали эту коробку в модном магазине. «Для воспоминаний», — сказала она тогда. Теперь это просто «синяя коробка».
— Выбрось.
Пауза. Только мерное дыхание в трубке и шум дворника за стеклом.
— По закону могут предложить месяц на примирение, — произнесла она, словно зачитывая параграф.
— Примирение? — Я засмеялся, но звук получился горьким. — Это обязательно?
— Процедура. — Сухой щелчок зажигалки на фоне. — Месяц минимум.
— А тебе? — Я сжал руль. — Нужен этот месяц?
Тишина слегка растянулась.
— Лена?
— Не знаю, — наконец ответила она, и в голосе впервые появилась трещина. — Но так положено.
— Ну, раз положено — пусть лежит. — Я вздохнул. — Когда явка?
— Через неделю. Районный суд. — Бумажный шорох. — Придёшь?
— Приду. — Никак положил морду мне на колено. — Чтобы быстрее закончить. Скинь потом адрес и время.
— Я пришлю детали. — Деловой тон вернулся мгновенно. — У тебя есть ко мне вопросы?
— Уже давно нет, Лена.
— До свидания, Станислав.
Трубка замолчала раньше, чем я успел ответить. Я ещё минуту смотрел на экран, где таймер звонка застыл на отметке 3:17. Ровно столько времени понадобилось, чтобы поставить точку в пяти годах совместной жизни.
Никак лизнул мне пальцы, и я вдруг осознал, что за весь разговор она ни разу не назвала меня Стасом — только полным именем, как постороннего.
Я убрал телефон в карман, откинулся на сиденье и уставился в потолок машины. Холодная она, как вода сегодня в Яузе, ни слова лишнего, ни намёка на то, что мы когда-то друг другу были не чужими. Развод, суд, время на примирение — звучит как грустная формальность неприятной стороны сегодняшней жизни, а ведь я её голос раньше по-другому слышал, живым, тёплым. Теперь вот всё официально, и даже спорить не тянет — пусть делает, как хочет. Только эта тягомотина с судом напрягает, тащиться туда, смотреть на каменное лицо теперь уже бывшей, выслушивать казённые фразы. Но раз надо, значит, надо — лишь бы поскорее вычеркнуть эту историю из головы.
Я продолжал сидеть в машине, глядя, на дождь за окном. Телефон пиликнул — новый заказ в приложении, кому-то нужно было срочно добраться с «Каганской» до «Завелецкой». Пальцы уже потянулись принять, но неожиданно для самого себя, я остановился, выдохнул и ткнул «отказаться». Никак приоткрыл глаз, будто спрашивал: «Чего сидишь?». А я подумал: хватит, не до заказов сейчас, действительно пора к деду ехать.
Теперь, после всей этой чертовщины — метка, сектанты, запах дыма, — внутри засвербело: надо ехать, и точка. Дед всегда был не просто стариком, со старыми байками, он точно знал что-то такое, чего я пока не понимал. Пора уточнить, разузнать, что к чему, тем более он сам меня ждёт. Я повернул ключ в замке зажигания и несколько секунд слушал журчание мотора.
Никак поднял голову, а я пробормотал:
— Едем к деду, лохматый. Может, хоть он объяснит, что за ерунда вокруг творится.
Пока выруливал со стоянки, в голове крутились воспоминания. В памяти всплыл дед у костра — его пальцы, покрытые сажей, ворошат угли, выуживая тот самый, с кровавыми трещинами. «Видишь, как прожилки пульсируют? — шептал он, и в его голосе сквозило что-то древнее. — Это не просто уголь, это письмо. Огонь всегда оставляет следы». Я, семилетний, заворожённо кивал, хотя мурашки предательски бежали по спине. Теперь, когда метка на ладони дышит в такт уличным фонарям, а тени на стенах шевелятся без источника света, я наконец понимаю: старик не рассказывал сказки — он давал какие-то инструкции.
Дорога разматывалась передо мной, как старая киноплёнка с затёртыми кадрами. Весенний город шумел за стеклом, но звуки доносились будто из-под воды - глухие, бессмысленные. Я поймал себя на том, что считаю пульсирующий ритм метки: три удара — пауза — снова три. Как азбука Морзе. Как стук в дверь.
Старый дом деда, насколько я помню, с покосившимися ставнями всегда пах не пылью или влажностью, а чем-то другим — горьким, металлическим. В детстве мне казалось, что так пахнет время. Теперь понимал: это запах той самой правды, к которой мы ехали.
Никак вдруг замер, уши напряглись, словно ловил звук за пределами человеческого слуха. Его чёрные глаза отражали дорогу, но видели куда больше — я заметил, как зрачки сузились в вертикальные щели, как у кошки перед прыжком.
—Что видишь? — прошептал я, и тут же пожалел.
Пёс повернул голову, и на секунду мне показалось, что в его взгляде мелькнуло что-то... не собачье. Что-то древнее и могущественное. Затем он просто лизнул мне пальцы, оставив на коже жгучий след слюны.
