Увидел знакомую маленькую кофейню на углу. Вспомнилось, как когда-то, в прошлой жизни, сидел здесь со своей женой Еленой. «Кстати»,— подумал я, садясь на высокий стул у окна.— «Что-то она пропала после нашего несостоявшегося похода в суд на подачу заявления на развод. Надо ли мне позвонить ей?»
Бариста, девушка в рыжем свитере, поставила передо мной двойной американо и кивнула, не задавая лишних вопросов. Да благословят её кофейные боги.
«В тоже время развод был больше нужен ей, а не мне. Она хотела разбежаться побыстрее. Передумала?»
Кофе был неплох, что и требовалось. Я пил медленно, глядя в окно, и размышлял о том, как нелепо устроено всё это: ты ищешь помощь — получаешь шёпот. И если тебе повезёт, то этот шёпот не разберёт тебя на мелкие пазлы и окончательно не загонит в дурдом.
Банник дал больше, чем мне показалось сначала. Но меньше, чем нужно. И теперь внутри зудело: кто те «зеркальные»? Что такое «узор, а не слово»? Почему я чувствую, что метка будто начинает реагировать даже на чужие взгляды?
А ещё Настя. Я достал телефон, поколебался и нажал вызов. Гудки. Один. Второй. Третий.
«Ну же…» — сказал я полушёпотом, ни к кому не обращаясь, а просто глядя прямо перед собой. На четвёртом гудке я уже собирался сбросить. И вдруг — щелчок. Линия соединилась.
— Алло? — её голос показался мне немного усталым.
— Привет, — сказал я. — Не занята? Захотелось тебя услышать.
— Всё нормально, — ответила она. — Я тоже собиралась тебе написать. Ты как?
— Жив в целом. Был в странном месте. Теперь немного попахиваю паром и древней пылью. Но держусь.
— Стас, если ты будешь париться в бане регулярно, я совсем не против, — усмехнулась она. — Главное — не забывай оттуда возвращаться.
Я улыбнулся.
— С этим пока проблем нет. Возвращаюсь с удовольствием.
Мы помолчали. Но это было тёплое, родное молчание. Нечто настоящее.
— Вечером встретимся? — спросил я, хотя внутренний голос подсказывал, что это не совсем тот вечер, когда ты с нетерпением ждёшь встречу.
— С удовольствием, — проговорила она.
Мы поболтали ещё минутку. Я допил кофе. И впервые за несколько дней почувствовал, что пока ещё не потерян окончательно.
Утро показало, что я не выспался. Голову словно зажало в тиски, и каждый взгляд, каждый поворот на дороге давался с усилием. Уже третий час эта боль не давала мне покоя.
Скользя по привычному вечернему Москову, я заметил его только когда дверь закрылась. Этот старик подсел очень тихо и чуть поёрзав, удобнее устроился на сиденье. Я почувствовал запах, пришедший с его появлением — старый крепкий табак и какая-то деревенская сырость. Когда повернулся к нему, он заговорил хрипловатым голосом.
— Что-то рулевой, ты выглядишь не выспавшимся.
Я криво усмехнулся. Углубляться в суть своей проблемы не посчитал нужным, поэтому ответил:
— Да вот, плохо спится в последнее время.
Старик покачал головой. Потом произнёс негромко:
— Да что ты знаешь о плохом сне! Я вот тебе сейчас историю расскажу.
Я не стал отвечать, потому что это всё равно ничего не изменило бы. Такие пассажиры попадаются редко, а когда попадаются, то обычно заканчивают нудными рассказами, которые забываются до следующего светофора. Но в этом старике было что-то не так. Он говорил так, будто эта история долго ждала своего часа.
Старик сел, повернувшись ко мне чуть боком, и я понял, что он готов излагать.
— В конце сороковых, — начал он свой рассказ, — на одном полигоне проводили эксперимент. Ничего технологического, если ты подумал об этом. Строго на живых людях. Эксперимент был на сон.
Я мельком глянул на него, но ничего не сказал.
— Нас, пятерых сидельцев с большими сроками из сибирского лагеря, — продолжил он, — заперли в газовой камере. Так, без всяких церемоний. Защемили, значит. Ширнули чем-то по вене. Видимо, какими-то стимуляторами, чтоб не спали. И пообещали — тридцать дней, если продержимся, отпустят на волю. Ну, и что ты думаешь?
Тон его был настолько спокойным, что я даже на мгновение подумал, что это очередная байка. Но в голосе старика было нечто такое, что прочно удерживало моё внимание.
— Поначалу было нормально. Даже смешно, знаешь ли, — сказал он, — болтали, разговоры вели. Как обычно. Только через несколько дней всё начало меняться. Мы друг другу начали травить всякие небылицы. Стали что-то шептать себе и исследователям через стекло.
Он замолчал на секунду, как будто вернувшись в тот момент. Мне показалось, что его голос вливается в мой мозг минуя уши, но я ничего не мог с этим сделать. Машина замедлилась, как в киношном слоумо.
— Через девять дней, — продолжил он, — один из нас стал кричать. Кричал так, что у него порвались голосовые связки. А остальные молчали. Молчали, понимаешь? И всё. Просто смотрели, даже не пытаясь его успокоить. Я в тот момент подумал, что сойду с ума.
Он бросил взгляд на меня, как бы ожидая реакции, но я продолжал рулить, стараясь не показывать, что меня это начинает нервировать.
