Мы подъехали к нужному адресу — старой кирпичной пятиэтажке с заколоченными окнами на углу первого этажа.
— Ну вот и всё, — сказала она. — Спасибо за беседу.
Она уже открыла дверь, но задержалась на пороге.
— Вы спрашивали, почему мне в таком возрасте интересно про смерть.
— Да. Обычно люди начинают читать «Бардо Тодол» далеко за тридцать. Или после тяжёлых потерь.
Она посмотрела на меня в упор. Без улыбки. Её яркие дреды показались вдруг неуместными для этого дня.
— Потому что надо быть готовым всегда. Никто не может знать, что будет завтра. Будь хоть трижды таролог. Или оракул. И даже шаман.
— А вы кто?
Она чуть склонила голову.
— Сейчас я просто пассажир. А завтра… кто знает, может, встречусь с тобой снова. Но уже в другом месте. Или в другом теле.
И вышла, легко притворив за собой дверь. Ни звука шагов. Ни взгляда назад. Только лёгкий запах чего-то пряного, как сухая трава в поле, когда всё уже отцвело.
Я уставился в зеркало. На заднем сиденье было пусто. А на коврике осталась еле заметная бусина из дерева. Я поднял её, повертел в пальцах. Может, просто украшение. А может — точка отсчёта. Начало чего-то нового. Или напоминание: всё, что ты не понял вовремя, найдёт тебя позже.
***
Кинотеатр «Луч» встретил запахом пыли, железа и летнего сырого тепла.
На возвышении, на месте бывшей когда-то сцены, сидел Четвёртый Хранитель.
Или не сидел, кажется, я плохо понимаю как он фиксирует себя в пространстве. Его сучковатые сухие руки-ветви лежали на коленях. Я подошёл ближе.
— Присаживайся, — сказал он. Голос его сегодня был немного хриплым и звучал, как скрипучие сосновые доски. Я сел напротив на какой-то пустой ящик. Несколько секунд мы молчали.
— Лоскотуха ушла, — сказал я. — Разлом закрылся. Прохода в Навь в этом месте больше нет. А я чувствую пустоту внутри. Почему-то нет никакого облегчения.
— Потому что пустота может быть началом, — тихо ответил он. — Иногда это точка отсчёта. Как минус бесконечность. Помнишь, в школе проходили?
— Ну не самый любимый предмет, если честно. — ответил я уклончиво. — Мне кажется, что там, во время ритуала с Лоскотухой, что-то прошло не так.
— На самом деле, никто не знает, как должно быть с сущностями её уровня. Это ещё не считая того, что за последние лет сто пятьдесят никто не пытался пробиться оттуда к нам, в Явь.
— Тогда может быть, вы в курсе. Что со мной? Почему я не чувствую себя до конца собой?
Он поднял руку, которая напоминала корень, вытянутый из земли.
— Ты пересёк грань. Не ту, что между мирами. А ту, что у тебя внутри.
Ты был человеком. Потом стал шаманом. Возможно, слишком быстро. Мне кажется, что теперь ты нечто другое.
— Очень это неприятно и непривычно. Я хочу быть просто собой.
— А кто ты сам?
— Рулевой Стас, — усмехнулся я.
— Но кто ты на самом деле?
Я не знал, что ответить. Мне казалось, что меня стало слишком много, и, одновременно, слишком мало. Как будто моя душа размывается дождём по лобовому стеклу.
— Всё, что ты потерял, — продолжил Хранитель, — ты отдал добровольно. Чтобы спасти других. Это делает тебя сильным. Но, в то же время уязвимым. Потому что теперь ты не в равновесии.
— Я не герой, — выдохнул я. — Я просто не мог иначе.
— Именно поэтому ты и нужен. Герои горят ярко и быстро гаснут. А ты как вода. Течёшь туда, где не ждут, и размываешь скалы. Ты не сражаешься — ты проникаешь.
Я сжал ладони.
— И что теперь? Я буду медленно умирать? Исчезать?
Он покачал головой.
— Ты не умираешь. Ты превращаешься. В то, что будет нужно Яви.
Может быть в духа. А может, в того, кто слушает сны мира. Или в голос, который однажды услышит другой такой же, как ты.
— А если я не хочу? — спросил я и продолжил, не дожидаясь ответа — Я боюсь не смерти. Я боюсь раствориться, исчезнуть не телом, а самим собой. Боюсь исчезнуть так, что никто даже и не вспомнит, каким я был до этого и был ли вообще.
Он поднял на меня свои холодные зелёные глаза.
— Это будет твой выбор. Тебя никто не заставит. И уж точно не Велесов Круг.
— Велесов Круг… — Я вскинул брови. — Вы же наблюдатели. Почему вы не вмешались раньше?
— Потому что иногда вмешательство рушит баланс сильнее, чем бездействие. Мы не стоим на стороне добра. Мы стоим на границе. И наблюдаем. Иногда помогаем. Но обычно просто запоминаем.
— А я теперь часть этой границы?
Он не ответил. Только слегка наклонил голову, словно слушал не мои слова, а моё молчание.
— Я чувствую, — сказал я. — Мне кажется, что изнутри меня на мир смотрит кто-то ещё. Но это не тот дух, что подселялся. И это не вода. Это что-то другое.
— И это хорошо, — мягко произнёс Четвёртый. — Значит, ты не пуст. Ты как сосуд. Но суть этого поймёшь немного позже. Ты пока не готов.
Я встал.
— Спасибо. Ничего не понятно, но жутко интересно. Не знаю, что это всё значит.
— Всё путаное становится ясным, когда ты идёшь вперёд. Не оглядывайся. Просто иди.
Я уже хотел уйти, но обернулся.
— А если я проснусь и не вспомню, кто я?
Он кивнул.
— Ты всё равно останешься собой. Даже без имени. Даже без формы. Потому что ты будешь двигаться вперёд. А это — главное.
Я молча кивнул. Развернулся и пошёл к выходу.
***
