Сиды уснули быстро. Варнак погасил лучину в поставце, и изба погрузилась в темноту. За окошками, затянутыми бычьим пузырем, свистел ветер – снаружи метель разыгралась не на шутку. И в звуках этого ветра Варнак услышал нечто такое, что заставило его позабыть об усталости и сне.
Убедившись, что сиды мирно и крепко спят, Варнак накинул тулуп и вышел из дома. Под обжигающим ветром дошел до избы старосты.
Дверь открыла заспанная светловолосая женщина с некрасивым, покрытым преждевременными морщинами лицом.
- Я к старосте, - сказал Варнак и вошел.
Он сразу почувствовал тяжелое зловоние – такое бывает в доме с лежачим больным, который уже давно не встает. Варнак заметил, что один из углов горницы отгорожен занавесом из грязной рогожи. Староста лежал на кровати, вытянув из-под одеяла босые шишковатые ноги с черными от грязи ногтями.
- Зачем пришел? – буркнул он.
- Хотел убедиться, что ты не собираешься прирезать нас во сне, - ответил Варнак. – Обсудить с тобой кое-что хочу.
- Утром поговорим. Ночью потребно спать.
- Кто там у тебя? – спросил Варнак, показав на огороженный угол.
- Дочка, - ответила за мужа вошедшая в горницу женщина. – Старшенькая наша, Лешка. Третий год не встает.
Варнак ничего не сказал, прошел вперед и отодвинул рукой занавес. В углу было темно, но Варнак разглядел лежавшую на топчане девочку. Страшная худоба делала ее похожей на скелет, обтянутый синюшной кожей; выпростанные из-под грязного одеяла руки покрывали язвы от укусов кишевших в постели вшей и клопов. Глаза Лешки были открыты, и Варнак понял – она ничего не видит. Она слепая.
- Что с ней? – спросил охотник.
- А тебе какое дело? – с неожиданной злобой ответил Буйвид. – Хватит таращиться-то.
- Заболела она три года тому, - ответила за мужа хозяйка, всхлипывая, - от той хворобы обезножела и видеть перестала. И не говорит совсем. Святые отцы из монастеря смотрели ее, говорят – черная это порча.
- И не помрет никак, - добавил Буйвид, яростно скребя ногтями бороду. – Корми ее, дармоедку…
- Буйвид! – Женщина с шумом втянула воздух. – Постыдился бы…
- Молчи. У меня еще шестеро сынов есть, за них думать надо. Ты чего пришел-то? – спросил Буйвид охотника. – Коли по делу, говори быстрее, коли нет ступай отсель с добром.
- Лошади мне нужны. Две, а еще лучше три.
- Ишь ты, лошади ему нужны! Нет у меня коней.
- Так ли нет? Я ведь не задаром прошу, заплачу, как положено.
- Нет у меня коней.
- Хорошо, давай по-другому поговорим, староста. Хочешь, скажу, что за мысли у тебя? Собрался ты поутру в монастырь отправляться и доложить про меня и моих сидов. Верно?
- Ишь ты, отгадчик! – Буйвид засопел. – А коли и собрался, так что? Убивать меня будешь?
- Не буду. Понимаю, что по-другому нельзя. Обязан ты Серым братьям доложить о всех чужаках, что в твоей общине появляются. Ну, так слушай, что я тебе скажу. Я охотник Митары. Слышал про нас?
- Колдун, стало быть? – в запавших глазках Буйвида загорелся страх. – Я так и понял, чтоб тебя! А ну…
- Погоди. Знаю, что ничего хорошего про нас не говорят. Но мы сейчас можем друг другу помочь, а это главное.
- Не будет у нас с тобой никаких дел, колдун!
- Ты выслушай, что я тебе скажу, а потом руками маши, - Варнак взял старосту под руку, отвел в сторону и зашептал на ухо, чтобы жена не слашала: - Чувствую я, что этой ночью в Берашин беда придет. Откуда чувство это, не спрашивай – объяснять не стану. Хочешь, чтобы дети твои жили? Тогда послушай меня, а потом доноси на меня, кому хочешь.
- Ты… это чего? – Буйвид отшатнулся от охотника. – Пужать вздумал?
Варнак не успел ответить. Земля под ногами дрогнула, будто ударили в нее изнутри, как в барабан – аж бревна в венце заскрипели, и пыль посыпалась с кровли на людей. Снаружи взвыл ветер. А потом случилось то, чего никто не ожидал. Три года лежавшая неподвижно Лешка громко вздохнула и села на своем лежаке.
- Господи! – охнула женщина, пятясь назад.
Лешка начала трястись, как в приступе падучей, протяжно мычать, будто что-то напевала – от этих звуков даже видавшего виды Варнака подрал мороз по всему телу. А потом она заговорила. Слова произносились странно, ибо говорила Лешка так, как говорят обычно глухие или паралитики, мешались с хрипом и мычанием, и голос девочки звучал, будто кто-то другой за нее говорил. А еще Варнак с ужасом понял, что этот несчастный ребенок говорит стихами.
