- Нет, подожди! Не говори, пожалуйста, ничего, – он смотрел на меня своими широкими карими глазами, и качал головой, наконец-то осознавая, к чему я клоню. – Так, вот, Томас Стэнли Холланд, я тебя люблю. И каждой частичкой себя я хочу, чтобы ты был счастлив. Ты стал мне слишком дорог за это время, чтобы я не думала о твоем счастье и твоей жизни. Однако только ты по-настоящему знаешь, что и кто может сделать тебя счастливым. И как мне ни грустно это говорить, но сейчас именно тебе придется выбирать. Я свой выбор сделала, когда села в самолет до Флоренции. Тебе это только предстоит, – Том снова порывается что-то сказать, но я снова повышаю голос: – Господи, Холланд, дай мне закончить! Я не говорю о выборе между мной и Коулман, между мной или другой девушкой, между мной и семьей. Том, просто определись со своим будущим. Представь себе его в самых ярких красках, и всмотрись получше, есть ли я там рядом с тобой. Если нет, лучше тебе не тратить время. Лучше не делать больно ни себе, ни мне. Я знаю, как ты ко мне относишься. Правда, знаю. И мое отношение от того, что ты рассказал к тебе не поменялось. Но теперь я сомневаюсь, что смогу подарить тебе то же счастье, что ты даришь мне, и от этого становится невыносимо хреново.
- Мэр, я тебя люблю, и ты самая замечательная девушка, что я встречал, поэтому... – но теперь перебивать настала моя очередь.
- И поэтому ты пообещаешь мне, что серьезно подумаешь над моими словами. У тебя есть два дня. У нас куплены билеты в Россию, у меня собраны чемоданы. Я все также готова представить тебя родным и быть с тобой, потому что... ну, я уже говорила, – я замолчала на секунду, вспоминая, как еще вчера звонила маме и советовала ей, какую приготовить еду для Тома, дабы у него не случился заворот кишок от русской пищи, а также проводила воспитательную беседу с отцом, стараясь объяснить ему, как вести себя с европейцами, и не ввергать Томаса в культурны шок. Картина, где моя семья знакомится с британцем, наполняла меня теплом, заставляя предвкушать долгожданную поездку, поэтому я не готова была просто так от всего отказаться.
- Давай сделаем так: ты хорошенько подумаешь над моими словами, и в среду я буду ждать тебя в аэропорту. Если ты придешь, то я забуду всю эту историю, и мы дальше будем жить и строить будущее вместе. Если нет, то я тебя пойму, и я клянусь, что пойму, потому что твой выбор – самое важное для меня. Том, если ты придешь, это значит, что ты выбрал меня. Выбрал во всех смыслах, и уважая свой выбор, ты сделаешь так, что нам не придется сталкиваться с подобными ситуациями впредь. Поэтому подойди ко всему с умом, ради меня, – сердце в груди билось ровно, несмотря на пустоту постепенно заполняющую область под ребрами. – Не говори сейчас ничего. Не стоит это все обсуждать. Ты знаешь, что чувствую я, и теперь тебе надо разобраться, что нужно тебе. Я буду ждать в Хитроу, хорошо?
Я видела, как он сжимал челюсть, стараясь не выдавать свою слабость. Как он часто моргал, пытаясь прогнать столь немужественную влагу, и как он глубоко дышал носом, переваривая услышанное. Я резала без ножа, вскрывала его и выворачивала наизнанку, говоря правду. Он действительно еще не определился и запутался, и теперь настала его очередь искать себя.
- Хорошо, – кивнул он, шмыгнув носом. – Может я завтра еще раз позвоню и мы поговорим? Без лишних эмоций.
- Томми, в этом вопросе без эмоций нельзя. В настоящей любви без них никак. Нам нет смысла разговаривать, потому что я не скажу тебе того, что ты хочешь услышать. Я не смогу сделать выбор за тебя. Тебе нужно разобраться во всем самому. А мне остается только ждать. Самое главное, Том, думай своим сердцем, руководствуйся своими желаниями, не смей меня жалеть! Не смей делать выбор, основываясь на том, что правильно. Вот этого я никогда ни тебе, ни себе не прощу.
Повисло неловкое молчание. Несмотря на то, что я говорила правду, про то, что понимаю его, и голос мой звучал спокойно и ровно, где-то внутри поднимался ураган, готовый обрушиться на меня нескончаемым потоком слез и жалости к себе. Но я не могла позволить Тому это видеть. Жалость не должна стать фактором, определяющим его выбор. Нет ничего хуже жалости. И мне было страшно от мысли, что в тот чертов сочельник, он остался со мной только из жалости, не желая сначала портить праздник, а затем просто не осмелившись бросить в тот момент, когда я собирала себя по кускам после смерти Трэва. Эти мысли, словно рой змей, копошились на задворках моего сознания, и я, чувствуя, что вот-вот могу сломаться, поспешила попрощаться:
- Мне нужно идти. Помни, что, чтобы ты ни решил, это будет верный выбор, который я приму в любом случае.
