– С большими силами он идет?
– На море у него было два больших
– Когда-то я думал, что Сигмунд будет тем человеком, о котором сейчас подала знак валькирия.
– Ты заранее знал, что она скажет?
– Не знал, только догадывался. Понимал, что грядут изменения и эти изменения должны собраться вокруг человека, который и определит ход времени. Он должен оказаться в нужном месте, в нужное время, но угадать это стечение обстоятельств сложно! – проговорил Хельги. – Сигмунд тогда был не готов, но с тех пор прошло столько лет; возможно, Сигмунд изменился? Или время изменилось под него? Валькирия выбрала время, нам осталось найти человека. Быть может, Сигмунд и есть тот самый, кого мы ищем? Ладно, мне пора… Хорошо ли в моем доме заботятся о тебе?
– Если ты или твой друг будет у меня в Себорге, вам будет не стыдно за твой прием, – проговорил вежливо Альгис, но на лице его проявилось разочарование от разговора.
– Скоро большое жертвоприношение, после него нам будет легче увидеть будущее, – попытался успокоить его Хельги.
Хельги отпустил весло, которым придерживал лодку у берега, слегка оттолкнулся. Альгис поднялся, проводил взглядом спину Хельги. Равнодушие гёта злило Альгиса, он чувствовал себя обманутым. Пройти такой путь и совершенно не приблизиться к решению – было от чего расстроиться. Он был так воодушевлен, когда Витовт передал ему поручение, когда он слышал речи людей связи. Тогда он вдруг увидел всю цепочку своих предков и их далеких друзей, включенных в узор, который сплетен через время и земли. Он ощутил себя как конунг, знающий тридцать поколений своих предков, родословные соратников и свою ответственность перед временем. Он собирался в поездку с верой в то, что теперь жизнь его исполнена смыслом. Весь путь с запада в эту глушь, с купцами на корабле, в стычках с эстами у Эйсюслы, и там, в море, когда он нащупывал проход по отмели, он знал, что будет жить, пока не выполнит свою задачу. Теперь задача выполнена, слово передано, а лицо Альгиса было хмурым.
Илма приоткрыла глаза первой. Они лежали на сеновале, над еще пустым хлевом, в который пока не загнали скот. Инги, как и она, в льняной рубахе, спал рядом, до груди укрытый шерстяным покрывалом. Сквозь щели в щипцовой стене хлева светило неяркое солнце. Было непривычно поздно, матушка на дворе разговаривала с поросятами, в стороне помыкивало пригнанное вчера стадо, перекликаясь с бродившими рядом молочными коровами.
Как же хорошо ей было вчера! Все тело ее, еще наполненное прикосновениями и ласками, сладко и медленно просыпалось. Улыбка плавала на ее губах. Она зевнула. Как славно…
Наверное, это и есть счастье – так лежать с любимым, смотреть сквозь ресницы на лучики света и слушать знакомые звуки. Она тихонечко потянулась, промурлыкав вчерашнюю песенку.
Глаза ее блуждали по стропилам и доскам крыши над головой. Сколько неторопливого счастья было в этом просыпании. Чего бы она хотела… наверное… любить… любить его… растить детей… и иметь хозяйство, спокойное и мудрое, позволяющее жить достойно… Зажмурившись от улыбки своим будущим детям, она чувствовала, как все ее тело словно проросло искорками счастья.
Инги, проснувшись, как и все парни, был не особенно ласков. Наспех чмокнул Илму в губы, натянул кюртиль, подпоясался ремнем с висящими на нем ножнами и сумкой, намотал обмотки, натянул сапожки и скатился с сеновала вниз. Илма услышала, как на дворе он приветствовал матушку и, сославшись на занятость, отказался завтракать.
Инги не стал выкликать Хотнега, а отправился скорым шагом по той же дороге, которой вчера шла Гордая Илма. Серебрились стволы осин, золотая листва вспыхивала в лучах неяркого солнца.
За зеленым полем, над которым летали паутинки, возвышался дуб, раскинувший черные ветви почти до самых плах забора, окружавшего священное место. В эту сторону без надобности даже не смотрели, но Инги направился прямо к нему, хотя сначала остановился посреди луга и обратился к могильному холму, где покоился прах его деда Ивара и матери Гудрун. Дед умер, когда Инги был еще ребенком, хотя он помнил и его сказки, и наставления, и его темно-синие глаза, и улыбку. Все удивлялись, что тогда, во время похорон, маленький Инги заставил себя не плакать, но так научил мальчика дед. Не плакал он и тогда, когда умерла мать.
– Привет, дедушка, привет, мамочка, – проговорил Инги. Горечь от смерти матери схватила за горло, но он, как всегда, пересилил себя. Вздохнув, двинулся дальше. С возвышающихся над забором кольев черными глазницами смотрели на него черепа коней, быков и собак.
