Рус с трудом разбирал о чем вещал отчим. То, что Френом говорил правду — понимал, и в то же время сведения, выдаваемые им за «сокровенные знания», на таковые никак не тянули… Бог в очередной раз развлекался.
«Вот черт заросший, — безразлично подумалось Русу. — А еще Меркурия болтуном обзывал… Френом-то узнает, где моя душа болталась после смерти. Как только вернусь домой, то «прочитает» сразу… Так… может… из-за этого он меня и оставляет живым?! Не представляю как — но я доберусь до паучихи! Он это видит, как знал о моем возвращении после смерти… Или не знал?! — Душа человека встрепенулась и всю хандру смыло напрочь. — Погодь, Владимир! А сам-то ты откуда разберешь, где проторчал целую вечность?! Ну, папочка, ну ты…»
Словно услышав эти мысли, Френом хлопнул Руса по плечу и со словами:
— Иди уж, сынку. Адью, — выкинул пасынка из своей любимой реальности.
Рус опять провалился в бездну…
Гелиния успела догадаться, что Рус полностью слился с Силой Эледриаса. На переживания, сомнения и расцвет надежды — попросту не хватило времени: спустя несколько ударов сердца, муж появился так же внезапно, как и исчезал. Даже Сила не поколебалась.
Рус упал на пятую точку, сунул руку под мятую кушинарскую рубаху, сжал в кулаке амулет «универсальной защиты», закрыл глаза и замер, отрешившись от всего мира. Гелиния осторожно, на цыпочках приблизилась к своему Русчику, который сейчас, несомненно, «продолжал разговор с Богами». Набравшись смелости, властная княгиня и подмастерье-Хранящая села рядом с любимым и аккуратно, стараясь сильно не прижиматься, обняла его. А иначе, где он мог быть? Только там, в чертогах, частью своей души. В транс любой глубины он входил незаметно, а в своей вселенной находился не дольше, чем длилось моргание глаза. Но если бы девушка смогла подслушать мысли своего единственного мужчины, на котором после пропажи сына «свет клином сошелся», в которого верила больше, чем во всех богов вместе взятых (прости, Величайшая!) и только этой верой спасалась от гнетущего чувства вины, то… по крайней мере, была бы сильно удивлена.
Рус, в первую очередь проверив «карманное», — по меткому определению Френома, — Слово, убедился в способности его видеть. От сердца немного отлегло. Но мнимое облегчение сменилось глубочайшим сожалением и досадой на свою авантюру, с обидами, с обвинениями самого себя во всех мыслимых и немыслимых ошибках. Какими только ругательствами он себя не обзывал! Самое мягкое из них было «лох». Из него, «потерпевшего», высосали все, что хотели. Поэкспериментировали, поиздевались, как над морской свинкой, и расплатились никчемными фантиками. В том числе и за настоящую смерть с непредсказуемым финалом. Френом провернул операцию, по сравнению с которой Русовские «Три Толстяка», — в античном мире, безусловно, блестящее мошенничество, — воспринимались теперь как игра базарных наперсточников, против биржевых воротил. А ведь противником был по сути воин, а не торговец. Правда, Бог — и этим сказано все.
Побушевав, вдоволь поиздевавшись над самим собой, Рус попытался извлечь из встречи с отчимом хоть что-то полезное. И вскоре понял, что почти все, чему «учил» его бог, он знал и ранее, по опыту собственной божественности и благодаря мудрости проглоченных эльфов. За сам урок унижения и запудривания мозгов, конечно, стоит сказать спасибо. Но и это он предполагал, а краем сознания был уверен в чем-то подобном. Кроме попытки убийства — это явилось полной неожиданностью…
