Идти в кушинарское землячество, чего князю Великого Кушинара крайне не хотелось, хвала богам, не пришлось. Его хитрые подданные были «себе на уме» и не очень-то жаловали своего не менее изворотливого властителя, свалившегося к ним на голову при помощи этрусских мечей. В первую ночную четверть, во время бушующего за окном очередной таверны ливня, Русу «позвонил» Адыгей. Несмотря на то, что алкоголь травил в первую очередь мозги, в этот раз шатало даже отражение Адыгейской души. Увы, склонным к Силе он не являлся.
— Эт-т-то… Рус-с… кажется, ик! Дарки… тьфу, и-их не пе-пе-перепьеш-шь… завтра. П-постоял… двор «Вел… икие Гел-л-лины»… Эритрейцы держат… спросиш-шь меня… не з-зови меня… все. Ик!
Утром Рус пошел искать тот постоялый двор.
Гелинское море своим спокойствием поражало. Скалы, подпирающие Дорогу Археев, надежно отрезали бушующий Океан от «лужи», как высокомерные ветераны дальнего плавания презрительно именовали большой водоем на юге Ойкумены, отдаленный аналог земного средиземноморья. Эритрея начиналась сразу за проливом и тянулась узкой полосой вдоль северного побережья Гелинского моря миль на сто. Бухты, испещренные рифами, скалистые обрывы с неудобными спусками не способствовали строительству в этой части Гроппонткого княжества значимых портов. Малолюдные рыболовецкие поселения были единственным признаком человеческого присутствия, если смотреть на берег с моря. Чего нельзя сказать о местах, расположенных в глубине провинции, буквально в паре-тройке стадиев от водной глади.
Местные пастбища оказались раем для скотоводов. Стада тучных борков, отары овец бродили то там, то сям, а сочная трава будто бы не убывала. Мягкий влажный климат, жирная почва и благословление богини Лоос восполняли потраву, считай, на глазах.
Занятия местных жителей были почти полностью завязаны на скотоводстве. Только, в отличии от тиренцев, кочевать им не приходилось. Пастухов требовалось много и эта профессия считалась непрестижной. Причем настолько, что коренные эритрейцы даже детей, которые у степняков гоняли борков с малолетства, в условиях куда более опасных, чем местная цивилизованная идиллия, берегли от лугов, как от огня. Пасли скот рабы. А последние пять лет те же люди — вольноотпущенники, не нашедшие занятия в других местах, к которым прибавились нищие и убогие. Дело было нехитрым: утром угнать стадо, вечером пригнать. За дурными головами, норовящими отбиться от основной массы, следили специально воспитанные собаки. Хищников перебили давно, пару веков назад, а воровство было явлением крайне редким.
Флавий, обнаружив обглоданные кости борка, своим глазам не поверил. Поморгал, ущипнул себя, — останки животного не исчезли. Свистнул собак. Первым делом, ошарашенный, плохо соображавший пастух подумал на них. Какая-нибудь из этих здоровых лохматых бестий объелась сладких ягод шатун-куста, взбеленилась и набросилась на незадачливого борка, имевшего глупость подойти к лесочку. Вместо того, чтобы погнать скотину обратно к стаду, съела. Псины, меж тем, на зов не спешили. Бывший раб умом, конечно, не блистал, но и совсем дураком не был и мысль о взбесившем животном, как и о помешательстве всей своры разом, отринул быстро. Откинул и с опаской пошел искать своих хвостатых помощников. Или хозяев: Флавий иногда, от нечего делать, размышлял о том, кто в пастушьем деле главнее. В последних раздумьях чаша весов склонялась к собакам и они по-прежнему на зов не бежали, словно подтверждая рассуждения какого-то там презренного человечка. Первую суку, трусливо прятавшуюся за чахлым кустиком, он нашел статера через три. Жалобно скуля, она подползла к пастуху на брюхе и прижалась к его ногам, униженно прося защиты. А ведь еще утром высокомерно порыкивала. Флавий на всякий случай внимательно осмотрел её пасть и, не найдя крови, запаниковал. Это что же должно было случиться, чтобы гордая опытная собака, претендовавшая в стае на лидерство, повела себя, как напуганный единорогом щенок, по малолетству вздумавший тяпнуть высокого скакуна за ногу? Впрочем, ужас перед неведомым быстро сменился страхом перед вполне конкретным и неизбежным гневом хозяина стада. От него-то влетит точно, и влетит не в одну лепту. Выход один — разыскать настоящего виновника. Мысль об опасности, которая может подстерегать его самого, Флавия не посетила. Местные позабыли про обитавших в этих местах волках, гиенах и львах, а в детские страшилки, как и в мистические проклятия, грамотный невольник бессистемно читавший умные философские трактаты, понимая в них с пятого на десятое и многое путая, — не верил. Он регулярно жертвовал «своему» Гидросу, периодически молился, поэтому был уверен в его защите.
