Князья молча прошли с версту и остановились, не доходя немного до речки Чуровки, на которой стояли русские передовые посты. Ночь была душной и темной, поздно взошедшую ущербную луну закрывали низкие облака; на юге, за татарским станом, яростно полыхали зарницы; зловеще и нудно где-то, совсем близко, выл одинокий волк, да вдали, на Непрядве, гоготали и хлопали крыльями гуси.
Позади, в русском стане, было тихо, словно и нет никого. У татар повсюду пылали костры, слышались крики, ржание коней, дикое, непривычное русскому уху пение и грохот бубнов.
– Видать, поганые загодя победу празднуют, – промолвил Дмитрий. – Только не рано ли?
– Завтра им будет не до песен, княже. Вон, погляди на сполохи [347] в небе, над самой ордой: рдяны, ровно бы кровь из них брызжет. То для них худая примета.
– А вот, к слову, Дмитрей Михайлович: сказывают, у вас на Волыни колдуны вельми искусны и знает через них народ много верных примет и гаданий. Может, и ты там чему научился?
– Перед битвой у нас слушают голоса земли, – не сразу ответил Боброк. Он был лет на десять старше своего шурина, и Дмитрий с большим доверием относился к его военному опыту и житейской мудрости. – И кому дано понимать их, тот может сказать, чья будет победа.
– А ты можешь?
– Бывало, мог.
– А ну, спробуй!
Боброк лег на траву, правым ухом припал к земле, закрывши ладонью левое. Он лежал не шевелясь, так долго, что Дмитрия начало разбирать нетерпение.
– Ну, что слышал? – спросил он, едва Боброк поднял голову.
– Плачет земля, Дмитрей Иванович! Сперва услыхал я лишь один стон и плач великий, а после стал различать в нем два голоса: в одной стороне вроде бы татарская женка голосит по мертвому, а в другой, жалостливо так, – ровно свирель пастушья, – плачет русская дева. Без числа воинов падет завтра и у нас, и у татар. Но победа будет твоя.
– Как ты о том сведал?
– Стал я слушать еще, и вот, там где татарка плакала, помстилось [348] мне, будто вороны закричали, а на русской стороне зазвонили колокола. Господь нам готовит победу, тому верь, государь.
– Слава Христу и Его Пречистой Матери, коли так, – перекрестился Дмитрий. – Устояла бы Русь, а что многие тут навеки лягут, – не без того. Может, и нас с тобой завтра не будет… Не зря бы только.
– Зря не будет, да и мы, Бог даст, своими глазами победу увидим, – промолвил Боброк. – А ты все же отдохнул бы теперь, Дмитрей Иванович. Утром небось все силы снадобятся.
– И то, пойду. Твой шатер где?
– За Смолкой, в дубраве. Только я еще обойду стражу, протру ей глаза, ежели что. Сейчас, перед рассветом сугубо бдить надобно.
– Протираешь ты знатно, на себе испытал, – улыбнулся Дмитрий. – Ну, коли так, оставайся с Богом!
Проводив взором фигуру великого князя, скоро утонувшую во мраке, Боброк зашагал к полосе кустарников, окаймлявших речку Чуровку. Стало заметно светлее, – близился рассвет, да и луна начала изредка проглядывать сквозь прорывы поредевших облаков.
На первых двух постах все оказалось в порядке. Но на третьем было неладно; дозорный сидел на кочке и, опершись на рукоять меча, поставленного меж колен, спал, негромко прихрапывая. Боброк подошел тихо, как волк, изловчился и с силою ударил ногой по мечу. Воин, внезапно лишившись опоры, рухнул с кочки кулем и ткнулся головой в землю.
Он тотчас вскочил, еще не понимая, что с ним стряслось, но грянувшая, как с неба, затрещина разом привела его в себя.
«Коли десятник, ништо, – мелькнуло в мозгу, – даст еще раз-другой, того и будет!» Но, подняв глаза, обмер: перед ним стоял грозный Волынский князь, которого в войске боялись пуще всех иных воевод. Узнал его и Боброк: это был костромич Фомка Кабычей, незадолго до того схваченный в Москве за разбой. Будь другое время, ему бы несдобровать, но поелику люди были нужны для похода, – в меру постегав батогами, его поставили в войско, дабы честною службой искупил он свою вину.
– Тать шелудивый! – сурово сказал Боброк. – Тебе бы ныне за троих усердствовать, а ты в страже спишь, ровно и не Русь за тобой. Ну, пеняй на себя: ежели стоять невмоготу, будешь висеть!
– Князь пресветлый! – возопил Кабычей, понимая, что не мольбы о пощаде, а лишь находчивость может спасти его от петли. – В животе моем и в смерти ты волен! Только не спал я, милостивец, сгореть мне на этом месте, не спал!
– Вона! – насмешливо произнес Боброк. – Стало быть, это мне только привиделось?
Слово «привиделось» внезапно вдохновило Кабычея, который до этого и сам не знал еще, что станет врать в свое оправдание.
– Не спал я, княже, Богом тебе клянусь, – проникновенным голосом сказал он. – А было мне в тот самый час небесное видение.
– Видение?! Да ты, никак, из разбойников одним скоком во святые угодил?
– Нешто только святым бывают видения, княже милостивый? Господь печется о всех. Может, через тоё самое восхотел Он наставить меня на путь правды и святости! Мало, что ли, святых смолоду бывали разбойниками?
– Вишь, куда ты наметил! Только не поспеешь ты стать святым, ежели так службу несешь!
