Тяжело рвануло в правой руке и мое собственное копье, древко которого спустя секунду переломилось с оглушительным треском! Но мой собственный, натренированный летом удар нашел цель – граненый наконечник вонзился именно в лицо батыра, без труда пронзив кольчужную бармицу. Чистый «рыцарский удар», прошивающий даже хундсгугель, забрало бацинетов! Причём собственным щитом татарин закрыться не смог – накинутый на левую руку (локтевым хватом), он прикрывал лишь корпус всадника. Вскинуть его к голове противник, сжимающий копье обеими руками, не имел никакой возможности…
Мгновением спустя конь поверженного всадника (буквально вылетевшего из седла!) благополучно проскакал справа. А мы с Бураном оказались за спинами ордынцев – вблизи трех оставшихся с бунчуком всадников!
– Давай!
Подгоняя тяжело задышавшего скакуна, я выхватил трофейный новгородский клинок, склонив его параллельно земле, подобно кончару – и полетел на татар, ведомый горячкой боя! Трое – наверняка ведь обойдут со спины и срубят… Но не думать об этом, не трусить! Трусить сейчас подобно смерти – а лихая атака способна подарить шанс на спасение и победу!
Однако же, к моему вящему удивлению, оставшиеся подле мурзы нукеры – да и сам татарский военачальник! – не приняли бой. Нет, развернувшись к открытым воротам, они бросились наутек в крепость… Как кажется, сейчас хватило лишь моей решимости, чтобы обратить врага в бегство! А может, они просто испугались, что, завязав бой со мной, потеряют время – и тогда мои гриди успеют ввязаться в схватку?!
Тяжело дышащий Буран начал замедляться, стремительно теряя силы, – и я позволил верному скакуну перейти на шаг. Обернулся назад, где мои дружинники отчаянно рубятся с оставшимися ордынцами – и понял, что сам-то остался совсем один, в тылу всего татарского войска!
Ох, и щекочущее нервы ощущение!
Но все же я решился – и прижав к губам костяной рог, что есть силы затрубил в него, привлекая внимание ордынцев! Привлекая его к себе – а заодно и к бегущему с поля боя мурзе, спасающемуся в крепости…
Пожалуй, пора и мне последовать его примеру – пока ханские нукеры не стоптали меня, отступая вслед за своим вождем! Вон, татары в задних рядах уже потянулись назад… Хорошо бы ещё, чтобы князьям удалось превратить отступление врага в бегство! Но это как пойдёт…
Развернув Бурана, я направил его в сторону сражающихся, спеша на помощь гридям – на ходу бросив меч ножны и перехватив правой рукой шестопер. Пара мгновений скачки – и вот я уже поравнялся с ближним ко мне ордынцем, заходящим к русичу со спины… Противник увидел меня, вскинул саблю, пытаясь закрыться лёгким клинком! Но тяжёлая булава с лёгкостью снесла вражий блок, врезавшись шипастым навершием в кольчужную маску, разорвав её – и в кашу смяв плоть, что была укрыта под ней…
Симеон Дмитриевич, младший сын князя Дмитрия Константиновича, с тревогой посматривает в ночную тьму, что должна уже вот-вот смениться предрассветными сумерками. Вон, на восходе стык тверди небесной и тверди земной уже просветлел, предупреждая о скором пробуждении солнца… Но у полуночных врат Булгара, где встала лагерем нижегородская рать, беспросветный мрак пока не сдается. Ведь тонкий, едва видимый месяц с ночного неба ушел окончательно – да и просто пасмурно! Вон, нависшие над головой тучи были готовы прорваться плотными зарядами снега еще вчера вечером… Но и хорошо, что не прорвались, что не завьюжило – иначе пришлось бы ждать хана еще день! А то и два, и три…
Но нет – вскоре уже должна показаться на реке могучая рать татар, уже очень скоро! И первый ее удар обрушится именно на нижегородцев, разбивших свой лагерь у самой кромки волжского берега…
Тяжело выдохнул Симеон Дмитриевич, очень тяжело. Что и говорить, жаль нижегородских воев, очень жаль! Свои же ведь ратники! Хорошо хоть сумел убедить отца удержать половину княжеской дружины и суздальских ратников, и так понесших немалые потери на Куликовом поле. Да напросился в поход вместо старшего брата Василия – пусть и под общим началом дяди, Бориса Константиновича…
Брата Василия Симеон любит, пусть и не всегда с ним ладит. А вот дядю ему не жалко – чего жалеть немолодого уже, въедливого и жадного князя Городецкого? Причем верного именно великому князю
