Удивленный ближник, лично бывавший у Тохтамыша по поручению княжича, все же не стал задавать никаких вопросов, а, молча поклонившись, развернул коня, направив его в лагерь Донского. Сам же Симеон тем временем извлек из-под плаща собственный рог – и трижды в него протрубил, будоража сонных нижегородцев.
Раз уж проснулись, то пусть и погибнут в честном бою! Видя, что княжич был с ними и в начале сечи…
Владимир Андреевич Храбрый, славный князь-воин, в походах всегда спал чутко, тревожно – словно в дозоре. Готовый вскочить со своего ложа и тотчас выхватить верный клинок, чтобы без устали рубить ворогов! Очередная ночевка в осадном лагере не стала исключением – без тепла родной Елены князь Серпуховский никак не мог расслабиться и провалиться в глубокий, ровный сон. А потому звук сигнального рога, раздавшийся пусть и вдали, все же поднял его с ложа. И еще не вполне осознав происходящее, Храбрый князь – известный так же как Донской, наравне со страшим братом! – заученно натянул на себя панцирь из дощатой брони, подшлемник и шлем, после чего затянул ремешки наручей… И вполне себе готовый к бою, покинул трофейную юрту в сопровождении также изготовившихся к сече ближников!
– Кто тревогу поднял?! Нешто нижегородцы?
– Как есть, княже, с полуночной стороны трубят!
К князю тотчас подскочил ночующий в соседнем шатре Добрыня – тысяцкий московских ополченцев, обслуживающих осадные орудия. Последний выглядит крайне встревоженно и даже растерянно, но надеть на себя усиленную железными пластинами кольчугу (трофейный татарский калантарь) он не забыл… Как и остроконечный дедовский шелом – так что на смущение тысяцкого Владимир Андреевич не озлобился, а принялся громко, четко и внятно приказывать:
– Собирай своих воев, возьмите с собой запал стрел, сулиц и болтов, сколько сможете – да следуйте к тыну. Изготовь пороки к бою – и тотчас пристреливайся к воротам, чтобы татары даже не думали сквозь них на вылазку идти! Поторопись, Добрыня!
– А коли поганые на вылазку все же отважатся?
– А коли все же отважатся… Из пороков по воротам бить не прекращайте – а кто к тыну приблизится, тех встречайте болтами из самострелов, бейте стрелами и сулицами. Наконец, коли уж прорвутся за тын – пошлешь гонца за мной, да в лагерь Андрея Полоцкого… Нет, за ним лучше прямо сейчас пошли! Так вот, пешцы твои пусть кучно встанут, щитами прикроются у пороков, чтобы тын осадный спину защитил – да из-за щитов болтами в упор ворога бьют!
– Все сделаю, княже!
Получив ясные указания на все возможные варианты развития событий, Добрыня успокоился, чуть просветлел лицом. Но природная вдумчивость, въедливость уважаемого московского мастерового, способного строить и даже стрелять (!) из пороков, подтолкнула его задать еще один вопрос:
– Сам же куда подашься, Владимир Андреевич?
Храбрый лишь насмешливо хмыкнул:
– Дружины свои поведу на помощь нижегородцам! Коли трубят тревогу, то по всему видать, нужна им помощь!
Всадников под рукой младшего брата великого князя не так и мало – это и его личные дружины из Серпухова, Дмитрова, Галича и Боровска. Пусть и поредели на Куликовом поле, но ведь все увечные давно уже вернулись в строй… А также и союзные рати из Ярославля и Ростова переданы под руку Владимира Андреевича – целых две тысячи тяжелых всадников общим счетом! Их и поведет за собой Храбрый князь в сечу… А ведь ратники знают славу князя Серпуховского, знают его храбрость в бою и верность долгу, чистоту его сердца и твердость воли. Знают – а потому смело идут за ним в бой, без всякого страха!
Ибо уже коли сам князь рубится с ворогом в первых рядах, презрев смерть, то негоже и прочим дружинникам трусить и бежать от сечи…
Вот и сейчас могучая дружина покинула лагерь после недолгих приготовлений, вытянувшись не очень широкой (увы!) колонной всадников. Следуют ратники зимником, вытоптанным шириной в несколько саженей на безопасном удалении от стен… И хоть сам серпуховской князь горячится, рвется в бой всем своим сердцем, а все же не спешит, не гонит понапрасну тяжелых скакунов в сечу! Нет, опытный воин понимает, что разгоняться можно лишь перед самым тараном – а потому бережет силы коней.
Зато в утешение ему дивной музыкой заскрипели канаты пороков, со свистом посылающих тяжелые, заледеневшие чурбаны в городские ворота Булгара! И пусть москвичам не удалось сразу пристреляться, Владимира Андреевича уже радует тяжелый грохот и скрежет промерзшего дерева при каждом попадании его мастеров…
Колонна дружинников Храброго приблизилась к реке, когда небосвод словно пополам разделила ночная тьма, жмущаяся к закату – и проясняющиеся сумерки, наступающие впереди солнца с восхода. Последнее также заявило о себе блеклой полосой желтого света у самой границы земной тверди… А потому следующих плотным, густым потоком татар, растянувшихся на льду Волги, Владимир Андреевич узрел издали.
Причем голова ордынской «змеи» уже поравнялась с нижегородской дружиной, ударившей навстречу поганым на глазах серпуховского князя!
Правда, ударившей наспех, не успев толком и разогнаться…
