— Я тут на Городищи сверну.
С холма хорошо были видны городские укрепления, над которыми тут и там торчали купола соборов и островерхие кровли теремов. Зихно соскочил с телеги, помог спрыгнуть Злате. Телега тронулась и скрылась за кустарником.
Богомаз забросил на спину мешок и стал спускаться к реке. Шагал он широко, размашисто, и Злата едва поспевала за ним.
В реке, под нависшими над водой деревьями, голые мужики ловили раков. На пеньке сидел монах и басовито покрикивал им:
— Куда глядите, лешие? Под бережком, под бережком пощупайте.
Мужики покорно шарили под берегом, вытаскивали раков, бросали их в ведро, которое нес за ними по берегу белобрысый и тоже голый мальчуган с выпирающими из-под кожи ребрышками.
— Ты погоди, а я потолкую с мужиками, — сказал Зихно Злате и сбросил на траву мешок. Злата, застеснявшись, отвернулась, села, надвинув на лоб пестротканый платок.
Зихно спустился к берегу.
— Эй, мужики! — сказал он.
— Чегой-то?
Мужики выпрямились, стоя по колено в воде. Монах на пеньке пошевелился и обратил в сторону богомаза бледное лицо с жидкой бородой и выцветшими глазами.
Зихно замешкался, кашлянул, неторопливо приблизился к нему. Поклонившись, спросил:
— Ты, чернец, не из монастыря ли?
— Оно и так видать.
— Иду я из Владимира в Суждаль, — пояснил Зихно, теряясь под его пристальным, насмешливым взглядом.
— Суждаль у тебя под боком, — ответил монах, — Вона шапочки церковные горят…
— Небось и сам вижу, — буркнул Зихно, — Я тебя про что спросить хочу?
— Говори…
— Не знаешь ли ты чернеца Чурилу? Сказывают, пишет он летопись, обитает в монастыре, а меня к нему шлет камнесечец Никитка. Богомаз я…
Заулыбался монах, от краешков глаз к вискам побежали мелкие морщинки.
— Я Чурила и есть, — сказал он, тыча себя в грудь перстом. — А ты, никак, Зихно?
— Угадал! — обрадовался Зихно, что так быстро нашел нужного человека. Но тут же засомневался:
— А ты и вправду Чурила?
— Сроду не брехал.
— Что-то не очень чтобы похож ты на него. Про Чурилу рассказывали: богатырь-мужик.
— А я?
— Да щуплый ты какой-то, — замялся Зихно.
Голые мужики смеялись:
— Да Чурила, Чурила он! — кричали они. — В Суждали все его знают.
— Фома ты неверующий, — сказал Чурила и встал. Тут уж все сомнения отлетели прочь: Зихно едва доставал монаху до плеча.
— Ведро-то раков мне принесите, — наказал Чурила мужикам, — Гость у меня нынче.
— Принесем, как не принести, — весело пообещали мужики. По всему видно было: любили они монаха, считали своим человеком.
Чурила и Зихно поднялись на взлобок, где сидела Злата. Девушка, увидев их, встала.
— Никак, и баба с тобой? — сильно окая, удивился монах.
— Златой зовут, — сказал Зихно.
— Женка?
Зихно мотнул головой, нет, мол. Чурила насупился, пронзил Злату строгим взглядом.
— А ведаешь ли ты, богомаз, что девица, коя в распадение впадает, неугодна пред отцом своим является?
— Нет отца у нее, чернец, — ответил богомаз. — Сирота она. А идет со мной оттого, что любит.
— Любить — не грех, — сказал Чурила, — но законная женитьба перед богом законна.
У Златы слезы навернулись на глаза, и монах, заметив их, смягчился:
— Не гневись на меня. Ибо так в «Палее толковой» сказано, а не мной.
И обернувшись к Зихно, спросил:
— Так с чем послал тебя камнесечец?
— Иду расписывать трапезную в твоем монастыре, — сказал Зихно. — А тебя об одном прошу: не гони Златушку, приюти ее у добрых людей.
— Добрыми людьми мир держится, — ответил, подумав, монах, — Есть у меня на примете давнишний мой друг. Нешто к нему податься? Сам он стар уже, а сын его Артамоха в сотниках…
— Не сотворил бы чего? — усомнился Зихно.
— Артамоха-то?
— Чай, не старик.
— Артамоха нынче во Владимире. А старичку-то, Еноше, смышленая баба в доме — клад. Покормить, водицы подать али еще что…
Так подошли они к городским воротам. Воротник, крепкий парень с мечом на поясе, приветствовал Чурилу с почтением. Широко улыбаясь, спросил:
— Наловил ли, чернец, раков?
— Нынче мужики расстарались.
— А енти чьи? — указал парень на Зихно со Златой.
— Из Владимира они. От камнесечца Никитки. Богомаз вот с женкой.
Парень важно кивнул:
— Ну, проходи, коли так.
Чурила шел неторопко, с достоинством. Вел гостей по шумным улицам, как по обжитой келье. Все знали в Суздале монаха, и он знал многих. Мужики, останавливаясь, заговаривали с ним. Чурила охотно выслушивал их, давал, ежели просили, советы. Так вышли к самому валу на северной стороне посада.
Чурила постучал кольцом в калитку приземистой, в три косящатых окна, избы.
— Ишь ты, слюда в окнах-то, — заметил Зихно. — Богато живет твой Еноша. Уж не боярин ли?
— Бояре здесь не живут, — сказал Чурила. — А Еноша — мостников староста.
Долго ждать хозяина не пришлось. Еноша оказался низеньким скрюченным старичком с мешками под глазами и острой бородкой на нездоровом худощавом лице.
— В гости к тебе, староста, — сказал монах, кланяясь.
Лицо Еноши расцвело:
— Чурила?!
— Сам зришь.
— Входите, входите, милые гости, — пролепетал хозяин, забегая вперед и распахивая перед ними двери в избу. — Вот здесь садитесь. На лавочку. Под образа. А я сейчас медку… Я быстренько…
