— Кто может заставить тебя творить злодейства, когда сам воспротивишься? — прервал его старец.
— Кто? — горько усмехнулся Палицын. — А ты не ведаешь, отче? Из государевой опричнины легкого ходу нет. Либо на смертное мученье, либо тайком вон с Руси. И разве я первый? Сколько бояр и князей, да дворян в Литву перебежало, всех пальцев не хватит счесть.
— Почему ж у меня благословенья ищешь? Кто тех благословлял, там и проси.
Аверкий растерянно тянул с ответом.
— А ты совсем не помнишь меня, отче? — спросил наконец. — Я был в отряде Басарги Леонтьева, когда по царскому указу вершили правёж на вашем Терском берегу.
Феодорит, вглядевшись, качнул головой.
— Не припомню.
— А правеж-то помнишь? Дьяка Разбойного приказа Басаргу Федоровича помнишь?
— Как не помнить. Села поморские доныне в запустении стоят от Басаргина правежа.
* * *
В опричную дружину к Басарге Леонтьеву, помощнику судьи Разбойного приказа, набрались с полсотни московских боярских детей и дворян. В Колмогорах к ним добавилось еще столько же: губных подьячих и ярыжек, приказных исполнителей, городовых служильцев по прибору. Сверху приложили своих охочих людей купцы Бачурины, по чьему навету постигла Варзугу и иные поморские села царская немилость. Да Басарга прихватил самого колмогорского губного старосту для сыска по варзужскому долгу перед казной.
На четырех лодьях переплыли море и в карбасах поднялись на двадцать верст по реке к селу. Без малого седмицу на площади у церкви кипела работа. Разложенных по скамьям мужиков без портов били палками по мягким местам, по ногам и пяткам, выколачивая рубли, недобранные откупщиками пошлин Бачуриными. Тут же, запертые в храме вместе с попом, ждали своего череда остальные. Под замок их засадили для того, чтоб не разбежались по лесным дебрям, а попа — чтоб не мешался под ногами. Стегаемые батогами исходили криком и стонами, но долга за собой не признавали. Однако, забитые по полусмерти, припоминали, где в своем дому схоронено про запас серебришко, поморский жемчуг или меха. Старых и хворых, не выдержавших лютого правежа и замолчавших навек, скидывали к могилам за церковью. У паперти теснились воющие женки, во все глаза глядевшие на срамные муки своих мужиков, но боявшиеся смотреть на врытый посреди площади столб. К толстому бревну был привязан варзужский земский староста с поднятыми кверху руками. Басарге Федоровичу нравились такие шутки. Выходило, будто староста сам держит свою голову, утвержденную на верхушке столба.
Рядом с церковью стояли строения соловецкого подворья. Оттуда время от времени выходил, хрустя костяшками пальцев, опричный дьяк Пивов, дышал воздухом, наблюдал правеж. Этот к отряду Басарги отношения не имел, а в Варзуге был наездом из Соловецкого монастыря. Там в те же дни шло дознание по делу митрополита Филиппа: для суда выбивали из монахов свидетельства порочного жития бывшего соловецкого игумена. Сыск продвигался туго, и вспомнили о монастырском подворье в Варзуге. Как Пивов ласкал на допросе двух иноков, монастырских тиунов, старого да молодого, можно было догадаться по его разбитому кулаку и вскрикам, доносившимся из открытых окон избы.
По селу трудились люди Бачуриных, ведомые губными подьячими. Намечали по списку дворы, выгребали дочиста добро, грузили в обозы и везли на пристани, туда же вели отловленную скотину. Для пущей уверенности в покрытии долга раскатывали избы на бревна, на реке связывали в плоты и гнали к лодьям. Опричные рыскали, оставляя за собой кровавые следы, горький стыд девок и бабью ненависть.
Дружок и ровесник Аверкия Палицына, восемнадцатилетний повеса Ермоха Кречет позвал его шугануть от церкви женок: их вой утомлял и хотелось развеселиться. Вдвоем налетели на баб, помахали вхолостую саблями. Хохоча, принялись ловить разбегающихся и визжащих молодух. К забаве присоединились другие. Аверкий, упустив свою бабенку, вернулся к паперти. На него бесстрашно глядела большими темными глазами молодайка, прикрывая руками выпирающий живот.
— Ты чего? — Безусый опричник, привыкший видеть у земских баб и девок ненависть к своим опричным мучителям и страх, в этот раз почувствовал совсем иное. Поморская женка взирала на него с суровой брезгливостью. Палицын опешил. — А ну опусти глаза-то, дура. Чего вызверилась?.. Или распластать тебя прямо тут, краса ненаглядна?
Молодуха не испугалась угрозы. А когда Аверкию на шею свалился потный от бега, веселый Ермоха, женка посмотрела и на него. Кречет, пугая, замахнулся на нее и получил в лицо плевок.
— Ах ты б...! — заорал он, дернул с пояса нож и ткнул им бабе под сердце.
Палицын еще долго не мог оторвать Кречета от мертвой женки. Тот блажил матерным криком и ножом располосовывал ей чрево, грудь, лицо. Аверкию жалко было красивой бабы, хоть и дуры, и не хотелось видеть то, что от нее осталось. В конце концов он кулаком по уху свалил дружка наземь и оттащил за ноги.
