— Не обманывайся, чадо, — неожиданно жестко сказал Феодорит. — Это лишь сеть для уловления тебя... А гривну отдай Трифону. Он знает, что сделать с ней. И вот что еще скажи ему от меня. Не увидимся мы с ним больше на земле. Я ведь помирать на Соловки приплыл. Где постриг принял, там и костям лежать. Пускай Трифон поставит в мое поминанье церковь Успения Богородицы. В своей бывшей моленной пустыньке пускай ее срубит, там, где сейчас торговый люд живет, у причалов морских... Ты же, чадо, сам возьми топор и ту церковь вместе с Трифоном созидай, если хочешь кровь с рук очистить.
Палицын возмутился.
— Московскому дворянину и воинскому голове за мужичью работу браться?!
— Не избу мужичью строить будешь — дом Божий, — тихим голосом окоротил его старец.
8
Мурман, из Москвы казавшийся темной ледяной пустыней, при встрече поразил многолюдством, торговой суетой и незаходимым солнцем. Но и жути нагнал своими неприступными мрачными скалами, что стеной вставали из моря на всем пути до Печенги. Долгий осторожный путь по краешку ледовитого океана, свирепого к человеку, почудился московским пришельцам смертными мытарствами.
Игумен Соловецкого монастыря заверил Палицына, что поморских мужиков на Мурман для строительства крепости снаряжать не нужно — людей там и без того хватает, и работных, и промысловых, и беглых с низовской Руси, и вольных охотников. Опричный разор, да долгая война, да непосильное тягло гнали людей на окраины царства. На неприютном Мурманском берегу искали приют новгородские беглецы и те, кто лишился всего от Басаргина правежа. Теперь Палицын убедился в правоте игумена.
Он побывал в Коле и вместо трех изб, о которых слышал от отцова дядьки, тоже служившего здесь когда-то, обнаружил большое селение. Русская речь тут легко мешалась с иноземной, и от торговых людей, своих и чужедальних, не было проходу. Дальше в норвецкую сторону рыбачьи становища в речных губах между скалами были так часты, что казались целыми селами. То же впечатление оставлял большой торг на Рыбачьем полуострове и купеческие пристани в Печенгской губе, в небольшом заливе, который звался Трифоновым.
Сам монастырь стоял ниже, у речки Княжухи, впадавшей в верхушку морской губы. Из-за обилия построек — хозяйственных служб, амбаров, двухъярусных жилых клетей и прочего издали он был похож на колмогорский посад. Еще подплывая к монастырю, Аверкий прикинул длину крепостных стен, которыми нужно все это обнести по чертежу из Приказа городовых дел. На глаз вышло — город надо рубить в половину московского кремля, не меньше.
— Значит, говоришь, господин воинский голова, новой войны со свеями не избежать...
Аверкий силился узреть в печенгском настоятеле то, что слышал от Феодорита. Однако видел перед собой сурово-властного старика, способного придавить одним взглядом и неуступчивого. Поразительным в Трифоне было лишь сочетание глубокой старости и телесной силы, худобы аскетического лица и могучей плоти. В то, что когда-то он был душегуб, верилось сразу.
— Ну, крепость срубить дело не хитро. Строить есть кем. Место удобно, ровно, леса много... Свеи-то в начале лета приходили, дань брали с лопян, дурна не творили.
— Еще сотворят, — мрачно пообещал Палицын. — Под ливонской Колыванью прошлой осенью мы с ними только разминаться начали.
— Ну а ты-то? Про себя поведай. Палицыных род мне не чужой, от прадеда твоего, Ивана Никитича, много добра видел.
Аверкий коротко и неохотно рассказал. Узнав, как погиб в новгородском походе родитель, Трифон осуровел еще больше, сделался совсем уж неприятен.
— В опричнине, выходит, и ты, и отец твой художествовали... Что тут скажешь. Покривел палицынский род...
— Прямее иных будет, — вспыхнул Аверкий. — Ты-то, старче, вовсе, говорят, разбойным лиходеем был.
— Верно говорят, — вздохнул Трифон. — Мне бы грехи свои в глуши замаливать, а я... Ставил монастырь в пустынном месте, а теперь прикащиком в вотчине сижу, что твой дворцовый боярин у князя удельного... Ну а меньшой брат Афанасьев жив ли еще?
— Жив. Келарствует в Чудове монастыре. О тебе рассказывал.
— Бывал он здесь, когда еще Васюком звался. Потом я с ним на Москве виделся. Не он ли тебе эту службу выхлопотал у царских дьяков? Его была мысль — крепость в Печенгской губе ставить...
— У царя своих советчиков хватает, — хмуро отрезал Палицын.
Трифон, подойдя, положил жесткую ладонь на чело Аверкию. Голос монаха помягчел.
— Ничего, сынок, пройдет все. У нас хотя край студён и к людям недружен, но сердцем отогреешься. Душой отмякнешь, и горе твое затупится.
Вовсе не так уж неприятен оказался старик...
